Обзор рассказов от критика. Часть9

Обзор рассказов от критика. Часть9

Дорогие друзья!

Представляем заключительный девятый обзор рассказов от литературного критика Елены Сафроновой и в ближашее время объявим победителей! В этом выпуске будут проанализирована оставшаяся часть «Сентиментальных рассказов» и «Юмор». Разбираем следующие произведения:
Сентиментальные рассказы
«Ксюша Сломанное Крыло», «Ты только мой», «Санечка», «Верхолаз», «Ожидание», «Снегурочка», «Медовый поцелуй солнца»
Юмористические рассказы
«Свиданьице», «Лошадиная фамилия, или что-то в этом роде», «Когда засыпают тени», «Зеленая папка», «Раз, два, три… или Рецепт счастья», «Звезды не ошибаются или отыгралась», «Как бабушка зятя спасала», «Черный обелиск», «Садовая дорожка длиною в двадцать лет».

Уважаемые авторы, для завершения нашей совместной работы стоило бы, наверное, найти особенные, теплые и хвалебные слова, чтобы оставить о себе приятное впечатление (смайлик). Но я устроена иначе: могу произносить (и писать) лишь те слова, которые думаю. Лучше пусть у вас останется мое честное впечатление о ваших текстах – и это будет мой лучший подарок вам на будущее. А если кому-то мои разборы помогут научиться писать лучше – ибо научить этому таинству нельзя – то вообще прекрасно.
 
 
К сожалению, подборка сентиментальных рассказов на сей раз меня практически ничем не порадовала. В двух самых ярких, на мой взгляд, рассказах, так же ярки следы классических, прекрасно известных человечеству произведений. Это «Ты только мой», начинающийся со сцены составления полицией протокола в квартире, где обнаружены два трупа – мужской и женский, а также записка на тумбочке «Он мой, только мой, теперь навсегда». Стажер подозревает двойное самоубийство, а опытный капитан сразу предполагает, что женщина сначала убила мужчину, потом наглоталась таблеток. На этом детективный сюжет, точнее, его призрак, покидает рассказ, и начинается ретроспектива жизни Майи и Глеба, чьи трупы обнаружила полиция с подачи подруги покойной. Майя – глубоко несчастная женщина, не знавшая ни материнской любви, ни привязанности мужчины, ни даже дружеского уважения. Её в детстве дразнили «жабой» за зеленые глаза со «ржавыми» пятнышками. Глеб был ее единственной любовью с 16 лет. У них была даже близость, которой пьяный Глеб не запомнил, и которая стоила Майе новых мучений – рождения дочери и мгновенной смерти младенца и еще большего погружения в глубины своего страдания. Спустя много лет врач Майя каким-то (плоховато прописанным) образом узнает, что Глеб пострадал в аварии и стал фактически овощем, и что жена с ним развелась и отсудила почти все добро себе. Майя забирает любимого к себе домой (оставим за скобками «формальную» часть, вызывающую у меня сомнения в простоте подобной операции, ну да ладно, спишем на сугубо сентиментальную задумку), увольняется из больницы и начинает выхаживать. Единственная подруга Майи по жизни и по работе в больнице Мария заходит к ней, видит Глеба и поражается, несчастная начинает терзаться, не выдаст ли её приятельница (значит, и у автора есть сомнения в законности прописанного сюжетного хода?). Тем временем Глеб приходит в себя, узнает Майю и говорит: «Ты жаба». Вот вам и ответ, почему произошло то, о чем сразу догадался опытный оперативник. Майя не перенесла, что она «жаба». А почему не перенесла-то, раз так его любила, что всем ради него пожертвовала? Почему не обрадовалась, что он заговорил, что пошел на поправку? Или не так бы поступила любящая женщина?.. В этом пункте рассказа смутное чувство, что все сантименты этого рассказа старательно накручены, перерастает в уверенность. Возникает и другая уверенность: что прообраз «Ты только мой» указан в тексте: «Письмо незнакомки» Цвейга. Указание на собственный «источник вдохновения» говорит о «совестливости» автора. Но то, что хорошо для Цвейга, не слишком убедительно в нашей реальности – сегодня всякий цвейговский типаж, кроме разве игрока в карты, отчаянно несовременен. Автор вслед за любимым классиком выписывает образ женщины, полностью растворившейся в любимом, которому она не нужна. Но классик тщательнее продумал жизнь своей героини, живущей на содержании у богачей и любящей писателя Р. Майя ушла с работы, у Глеба нет денег, Маша спрашивает, на что они живут, Майя не отвечает. Читатель вправе спросить то же самое, и от него автор не имеет права отделываться. Потому что иначе выйдет (уже вышел) печальный результат, где эмоции форсированы, а логики и правдоподобия в истории нет.
 
 
На Цвейга указывает и мизансцена, с которой начинается рассказ: как известно, великий писатель вместе с молодой женой принял смертельную дозу снотворного. Этим он оставил своим поклонникам вечную догадку: отчего?! Жил вдалеке от ужасов нацизма, слыл живым классиком, был любим Лоттой… В прощальном письме Цвейг писал, что боится гибели мира культуры под напором фашизма и признавался, что утратил силы в долгих скитаниях. Вместе с Цвейгом «умерли» и его герои, принадлежавшие старому миру, потому что мир «после Освенцима уже не прежний» - и сегодня реконструировать цвейговскую женщину в литературе – не самый лучший путь.
Можно похвалить лиричный рассказ «Ожидание», в котором пожилой мужчина в день рождения ждет поздравления от бывшей возлюбленной. Она поздравляла его на протяжении 35 лет – сперва письмами, потом электронными письмами, затем смсками, а сегодня молчит. Без привета Кати Сергею Ивановичу так неуютно, что он вычитывает на старом письме ее адрес и мчится туда – чтобы узнать то, о чем читатель, безусловно, уже догадался: Кати нет в живых. Правда, автор «усложнил» интригу: любимая не только что умерла, а 10 лет назад. Оставила человеку, который теперь живет в ее квартире, поручение каждое такое-то число поздравлять такого-то мужчину. А на сей раз тот забыл, потому что у него вчера дочь родилась. Все прекрасно, только очень уж напоминает роман «Обещание на рассвете» Ромена Гари, где мать посылает сыну, военному летчику, письма всю войну, а он, вернувшись с победой, застает не мать в живых, а ее порученцев с пачкой писем на последующие годы. И эта «любовная игра» тоже выглядит уже как-то несовременно.
 
 
«Ксюша Сломанное Крыло. История несостоявшегося адюльтера (психоаналитический рассказ в трёх встречах)» поражает уже авторской дефиницией жанра. Но автор не солгал: так и есть, перед нами очень психоаналитический рассказ, написанный от лица героя, профессионала в этой сфере, наследника Фрейда и Юнга, наполненный противоречиями. Первое кроется в портрете Александры, которую все зовут Ксюша, соученицы автора по вузу, с которой они «Знали друг друга в лицо и по именам, но даже не здоровались, потому что никогда не были друг другу представлены» - неужели нынешние студенты столь церемонны?.. Автор ее якобы забыл, когда она бросила институт, при том, что «Лицо её было очень запоминающееся, с первой секунды и навеки западающее в память». Резюме: «однако я вполне понимал, что такая девушка может свести с ума». На мой взгляд, «вводные данные» трудно стыкуются. Дальнейший рассказ состоит из описания трех встреч автора и Ксюши через 5 лет после окончания им вуза в Германии, где он учился в аспирантуре, а она жила, приехав с каким-то мужчиной, с которым прервала отношения, и уже стремилась назад в Россию. Поскольку оба психоаналитики по образованию, рассказ сводится к длинным диалогам на предмет того, можно ли влиять на подсознание свободой воли – автор пишет на эту тему диссертацию, а Ксюша пережила бесплодность попыток в связи с мужчиной – оказывается, это бывший институтский профессор, уважаемый автором. Честно говоря, затяжные беседы, которые автор, видимо, считает солью повествования, читать неспециалисту тяжело.  А кроме них, в рассказе почти ничего не происходит – ну, разве что встретившиеся снова расстаются, так ведь это было ясно еще с «индейского» названия «Ксюша Сломанное крыло». По мне, это психоделический рассказ, не столько сентиментальный, сколько научный, пытающийся препарировать природу страсти, зависимости и манипулирования чужим сознанием. Поэтому как литературное произведение он не интересен – он лучше бы смотрелся в формате научно-популярной статьи, где «увлечение» психоанализом было бы уместно.
 
 
Прочие рассказы слабы по причинам весьма тривиальных коллизий, заложенных в их основу. Так, «Санечка» – это прямо «Лолита» наоборот, где стареющий мужчина не смог предаться любви с умной, острой, понравившейся ему заочно (в интернет-форуме) женщиной, так как ею оказалась соседская дочка Санечка, выросшая на глазах этого самого дяди. Кстати, тут интересная перекличка с рассказом «Ксюша сломанное крыло»: там Александру все зовут Ксюшей, тут – Ксению Санечкой. Авторы, вы сговорились?.. «Верхолаз» пишется от лица мужчины с нарушением речи, промышленного альпиниста, на которого никто не обращает внимания, а он влюбляется в девушку с 12-го этажа «башни». Девушка нуждается в деньгах, и верхолаз помогает ей, а она, узнав, кто такой благодетель, сторонится его. И только та, для которой, собственно, и собирались средства, кажется, готова к более серьезным отношениям с плохо говорящим работягой. Мне кажется,  это не более чем перифраз на тему пословицы «Встречают по одежке». «Снегурочка» – еще не рассказ, а его заготовка, скетч, эскиз.
 
 
«Медовый поцелуй солнца» – название красивое до пошлости, и написан в основном так же выспренне от лица пожилой женщины, погружающейся в воспоминания, где «солнце дарило медовые поцелуи…» В воспоминаниях она координировала некий проект и в его рамках посещала детский дом, где был маленький чудесный мальчик Алик – солнечный фантазер и добряк, но слепой и с пороком сердца. Он умер, зато в том детдоме женщина встретила свою любовь – Тимура. Сейчас они вместе и вспоминают мальчика, «подарившего им солнечную улыбку». Рассказ о детдоме сделан «по касательной» - в этой истории нет никаких проблем жизни в детдомах, а ведь это почва богатейшая! Такая важная тема сведена к одной фигурке ребенка, хоть он и чудный. От этого мальчик получается слащавый, какой-то уж слишком ангельский. Мне кажется это проявлением писательской лени: выхватить из клубка одну нить и распутать до  близкого конца, упростить себе задачу.
 
 
А с юмором, господа, все воистину грустно. Такое чувство, что вы все не читали О. Генри (за исключением одного сочинителя), не слушали Семена Альтова и не представляете, как пишутся юмористические рассказы. Все ваши «юморески» - это, по сути, байки, случаи из жизни, которые, возможно, способны рассмешить компанию друзей за пивом – с помощью мимики, жестов и междометий не для печати, но совершенно не дотягивают до литературного текста. Возможно, вы все читали Зощенко и решили, что раз он смешно описывал поход в баню, это каждому по плечу. Уважаемые авторы! «Байки» Зощенко из быта жителей коммуналок – это каторжный труд писателя (сниженная лексика, буквально воспроизведенная прямая речь, характеры, выписанные буквально одной фразой) и бездна эмоций, в основном негативных, которые автор передает вот этими «анекдотами». Прочтите после «Аристократки» «Голубую книгу», автобиографию Зощенко, и вы поймете, насколько он был далек от этих коммуналок и своих героев, и каких трудов ему стоило «сделать нам смешно».
 
 
К сожалению, большинство ситуаций из рассказов мне даже не кажутся забавными. «Свиданьице» – деревенский парень шел спьяну женихаться к разведенке, думал, ему врезал соперник, ан сам с косых глаз влетел в притолоку. В описании Зощенко, возможно, вышло бы смешно, а тут… «Раз, два, три… или Рецепт счастья» – беседа двух кумушек-соседок за чаем про рецепт семейного счастья. Зинаида все время считает про себя – чтобы мужу по морде не дать. «Юмор» в том, что она считает насквозь и досчитала уже до «шесть тысяч двести... разрази тебя гром на месте!» Ясно, что счет про себя не помогает. «Звезды не ошибаются или отыгралась» – смысл рассказа в том, что когда начальник падает со стула, у подчиненных поет душа. Плоско и совсем не смешно. «Садовая дорожка длиною в двадцать лет» – длинная нудная история о том, как мужик решил построить себе на даче садовую дорожку – и построил-таки. Главная юмористическая находка этой истории – «жаба» мужика, которую он одушевляет. Ей посвящены пассажи типа: «Земноводное животное периодически прихватывало меня за горло, зловеще нашёптывая на ухо о разумной экономии». Весьма натужные фразы.
 
 
«Лошадиная фамилия, или что-то в этом роде» – туповатый подчиненный докладывает шефу, что к нему приходил посетитель, чью фамилию он не догадался записать, а запомнил как «козлиную». Начинается практически повторение чеховской классики с «бантиками» из дня сегодняшнего – выпады в адрес «нерусских фамилий» типа «Козловский» - это еврей». В итоге посетитель оказывается Варикозяном. «Так козян ведь!» «Да, Копеечкин, с тобою не соскучишься!» Если это анекдот из жизни, то Бог бы с ним. А вот если человек специально его придумывал и решил, что написал забавный рассказ… Помимо того, что это фактически «реинкарнация» Чехова, это еще и хохма с шовинистическим душком.
 
 
«Черный обелиск» - надо обладать очень черным юмором, чтобы дать рассказу, заявленному как «юмор», название самого страшного романа Ремарка. Правда, в нем некоторые тоже находят фарс-гиньольный юмор, но мне это никогда не удавалось. В центре рассказа – смерть Кобылкина и его завещание, чтобы с ним в могилу, как с древним ханом, положили тульское ружье и жену, чтобы устроили поминки для всех сантехников и поставили ему крест из черного гранита и написали «Слесарь-сантехник 6-го разряда», хотя он 4-го. Родственники «сэкономили»: крест поставили деревянный, разрисовав под гранит. А потом этот крест кладбищенские работники начинают родственникам других покойников впаривать. Да, жизненно. И совсем невесело.
Но всех «перещеголяла» «Зеленая папка» – хотя автор, казалось бы, подготовился к тому, чтобы написать достойный юмористический рассказ, добросовестно «переписывал» О. Генри (рассказ «Родственные души», где домушник и хозяин квартиры ведут светскую беседу, прямо узнается), плел сюжетные перипетии вокруг зеленой папки с акциями… Но увы – текст просто неграмотен. Ни в какие ворота не лезет, что друг друга герои называют «сер». «Селенжера» (это писатель Сэлинджер) еще можно простить, хотя и странно, что человек, выкладывающий рассказ на сетевой портал, не может потратить секунду и в Гугле проверить, как фамилия пишется. Но «па палам» поделить – это мощь, перед которой я потрясенно умолкаю.
 
 
«Когда засыпают тени» – не рассказ, а сказка на тему российской коррупции – о том, как бывший маленький человечек сделался начальником. Есть несколько удавшихся каламбуров, а есть и навязший в зубах по поводу «банка» и «банки». Есть гофманический тип банковского агента, который умел из воздуха делать деньги, а из золота олово. Этот же агент научил Иванова тень свою отстегивать и в карман прятать – тень тут как метафора совести. Это не юмористический рассказ, а социальная сатира, спрятанная в форму сказки – а социальная сатира редко бывает смешной. Обычно она посвящена очень горьким явлениям – и эта история не исключение. Хотя на фоне прочих историй «Тени…» выделяются своей сбалансированностью.
 
 
«Как бабушка зятя спасала» – пожалуй, единственный рассказ, в котором есть начатки юморески, при том, что в тегах указано «быль». Охотно верю, ситуация самая житейская. Бабушка приехала на машине зятя в город, пошла по магазинам, при выходе из одного магазина спутала машину, села к таксисту-джигиту, он довез ее куда надо, попросил 60 рублей. Бабушка решила, что это угонщик, который убил зятя, чтобы завладеть машиной, и обрушила на него все свои сумки. Если бы зять не позвонил сказать, что переменил место стоянки, боевая старушка убила бы джигита. А так – прекратила бить, мужик еле от нее спасся. Водителя жалко, а автору – решпект, у него все-таки получилось если не как у Зощенко, то хотя бы «под Альтова».
 

Елена Сафронова

Обзор рассказов от критика. Часть8
Обзор рассказов от критика. Часть7
Обзор рассказов от критика. Часть6
Обзор рассказов от критика. Часть5
Обзор рассказов от критика. Часть4
Обзор рассказов от критика. Часть3
Обзор рассказов от критика. Часть2
Обзор рассказов от критика. Часть1

0
18:47
704
RSS
Спасибо за отзыв. Очень поучительно, еще раз убедилась, что сколько людей, столько и мнений. Упомянутый Вами рассказ я не читала. Так что, если Вам интересно, нет, мы не сговорились. Большое спасибо за Ваш труд.
Спасибо за разбор! Вырос и воспитан в духе интернационализма. До сей поры пропитан им. ))) Какой шовинизм? Если упоминается слово еврей, то это это уже шовинизм? Да бог с Вами. Теперь понятна квалификация критиков. Рассказ туповат, как и главный герой его. С этим соглашусь. Но вот с шовинистическим душком — увольте. Всегда уважал евреев. И мне по жизни, слава богу, попадались очень добрые, порядочные люди этой нации.
Обожаю Чехова. Я думаю мой опус ни в коем случае не повлияет на любовь нашего народа к Антону Павловичу.
09:56
Благодарю за потраченные время и труд. После Вашего разбора стало как-то неловко и за рассказ, и за себя…. Не справилась. Думаю, я слишком зациклилась на жанре. Или… жанр сентиментального рассказа тоже не осилила?((((
Еще раз спасибо за разбор.