Я пью, а ты всё смотришь на меня...

Я пью, а ты всё смотришь на меня… Свидетель моего грехопаденья…
Я смертен, значит, грешен, без сомненья… По крайней мере вот уже два дня.
Не то, что ты. Ты – святость во плоти. Сама безгрешность. Хоть пиши икону,
чтоб схожие со мною пустозвоны слезами исходили, мол, прости.

А я вот пьян. Цугцванг. Да ну и что? Неладно что-то в королевстве датском.
Тоска. Тупик. И некуда податься. Горючка мысли в ноль: стакан пустой.
В безумном мире дешевеет боль, а нефть рекорды бьёт, берёт барьеры.
И, однозначно, по её примеру в самооценке вырос алкоголь.

А ты – как Будда: никаких забот. Лишь внутреннего мира созерцанье.
Твоё непроницаемо сознанье. Весь мир у ног, ведь ты – бродячий кот.
Сегодня нам обоим не до сна. Мы мыслим каждый о своём, особом.
И смотрим, как пасёт над крышей дома отару туч растрёпанных луна.

Сплелись ветвями тени на стене. Художник – ночь уверенно, с нажимом
штрихует свет, а я, как одержимый, под градус виски думаю о ней…
О той, кому души открыл Сезам. О той, которой адреса не знаю.
Я от неё далёк, как ад от рая. Но, до смерти охота ей сказать…

«Ты – топливный запас души моей и с каждым днём дороже и дороже,
ведь без тебя она летать не сможет ни наяву, родная, ни во сне...
Над головой небес пустая высь, приправленная чувственной ванилью,
а без тебя ну что за толк от крыльев… а без тебя, скажи, ну что за жизнь?»

Но, в этот вечер не она, а кот внимает, как я изливаю душу,
со мною разделяя кров и ужин в том мире, где его никто не ждёт.
И в этом плане я коту родня: такой же неприкаянный бродяга,
а жизнь – пеплом ставшая бумага, от поцелуя жаркого огня.