Отсутствие
Тип произведения:
Авторское
Когда сентябрь, растеряв монеты листьев,
уходит прочь по лестнице двора,
пространство вновь становится речистей,
чем мы с тобой, молчавшие вчера.
И город, где любой фасад простужен,
глядит в окно, как старый мореход,
и понимает: человек не нужен
тому, что переждёт его уход.
На кухне ночь. Остывшая посуда.
Часы дробят безжалостную медь.
Ты говоришь: «Вернусь». Но это чудо —
вернуться, то есть дважды умереть.
Ведь всякий путь кончается не домом,
а тем, что дом становится чужим.
И ветер, притворяясь почтальоном,
стучится в дверь отсутствием твоим.
Внизу такси, похожее на рану,
скользит по лужам, не сбавляя ход.
Ты шепчешь мне негромко: hasta mañana,
как будто завтра вправду настаёт.
Но завтра — это комната без двери,
где календарь белее простыни,
где мы ещё друг другу будто верим,
не зная, что давно уже одни.
На юг летят серебряные птицы,
пронзая облака, как письмена.
Им всё равно, где именно проститься:
у них одна небесная страна.
А человеку требуется адрес,
номер квартиры, пристань, старый сад,
чтоб, потеряв, он мог однажды набело
переписать дорогу наугад.
На площади собор темнеет строго,
и бронзовый апостол у дверей
глядит, как ночь, не спрашивая Бога,
пересчитала наших фонарей.
Там женщина смеётся: ¡Buenos días! —
хотя над ней полночная звезда.
И этот смех, взлетевший выше линий
домов, звучит как «нет» и как «всегда».
Ты говоришь: «Вся жизнь — всего лишь vida».
Я отвечаю: «Значит, и обида
всего лишь тень, отставшая от нас».
Но тень длиннее делается к ночи,
и память, различающая лица,
не различает правды и прикрас.
Она хранит не то, что с нами было,
а то, чего нам не хватило в нас.
За окнами невидимое море,
хотя до моря — сотни долгих миль.
Оно шумит в водопроводном хоре,
в листве, в крови, в дыхании чернил.
И если сердце требует пожара,
ему довольно спички и письма.
Я говорю пространству: «Это el mar».
Оно в ответ: «Нет, это ты сам».
Но ты уже идёшь по побережью,
где белый дом спускается к воде,
где солнце режет каменную свежесть,
не оставляя тени борозде.
Там мальчик запускает в небо змея,
старик чинит расшатанный балкон,
и сердце, от разлуки тяжелея,
звучит по-испански: corazón.
Балкон висит над улицей, как довод,
которого не принял разговор.
Внизу трамвай освобождает город
от тех, кому наскучил светофор.
И каждый уезжающий уверен,
что выбрал путь, а не покинул роль.
Но поезд — это множество потерянных
в одну прямую вытянутых воль.
Я жил тогда на северном пределе,
где снег — не снег, а способ тишины,
где фонари над пристанью глядели
в залив, как сны, лишённые цены.
Там небо опускалось ниже тела,
касаясь крыш холодным остриём.
Я называл его привычно cielo,
чтоб меньше помнить, что мы не вдвоём.
И было странно: иностранным словом
легко назвать и море, и печаль.
Оно блестит, как ключ перед засовом,
но ни одной двери от этого не жаль.
Родная речь взыскательней и строже:
она не даст исчезнуть без следа.
Чужая речь порой молчать поможет,
но не спасёт от русского «куда?».
Куда уходит то, что было нами?
В какой архив, в какой небесный стол?
Горит заря за дальними домами,
как будто мир ошибку перечёл.
И утро, не заметив нашей драмы,
переставляет чашки на буфет.
Вещам не нужно памяти. Упрямо
они живут, когда хозяев нет.
Ты пишешь: «Здесь миндаль уже белеет,
и дождь прошёл, и пахнет мостовой».
От этих слов становится теплее
не мне — стене, стоящей за спиной.
Ты добавляешь: «Может быть, quizá,
мы встретимся». И дрогнула строка.
Но «может быть» глядит, раскрыв глаза,
туда, где встреча слишком далека.
Я отвечаю: «Время лечит». Ложь эта
удобна, как гостиничный халат.
Не время лечит — просто часть предмета
уходит из доступных координат.
И боль не исчезает; боль немеет,
как колокол, упавший в глубину,
где море без свидетелей умеет
качать его тяжёлую волну.
В порту суда, обнявшиеся с молом,
соседствуют, не встретившись нигде.
Так наши жизни, связанные словом,
лежат на разной глубине в воде.
Матрос кричит кому-то: ¡Ven conmigo!
И чайка отвечает за кормой.
Но мир — не путь, предложенный другим. Он
всегда один, особенно домой.
Домой — туда, где шторы пахнут пылью,
где фотография желтеет по краям,
где муха бьётся о стекло с усильем,
доступным только пленникам и дням.
Там стол хранит царапину от чашки,
там книга раскрывается сама,
и кажется: сейчас шаги в прихожей
вернут тебе и голос, и дома.
Но голос возвращается иначе —
не звуком, а привычкой тишины.
И тот, кто потерял, уже не плачет:
слеза — избыток влаги у весны.
Он просто различает в каждом шуме
тот прежний шаг, тот поворот ключа,
и существует, медленнее думая,
как воск, не замечающий свеча.
Однажды ты сказала: nunca más,
и это «никогда» коснулось нас
точней, чем нож касается бумаги.
Но «никогда» — всего лишь звук во рту,
воздушный мост над пропастью отваги,
попытка дать название ничто.
Я повторил его — и на лету
оно рассыпалось, утратив влагу.
Ведь речь слабее камня, но живее:
она переживает говорящих,
ползёт по стенам и трещит, белея,
и селится в ушах у проходящих.
Кто знает, может, через сотню лет
случайный путник, встав у парапета,
услышит наше «да» и наше «нет»,
не различив, кто был из нас ответом.
Над ним закат раскроется, как веер,
и город станет золотом залит.
Он купит хлеб, посмотрит на la tarde,
подумает о том, кто спит.
Ему не будет дела до разлуки,
которая состарила двоих.
Так вечность, не испачкав даже руки,
стирает нас, но сохраняет стих.
И всё-таки, пока над крышей синей
луна висит, похожая на ноль,
пока мороз выводит белым инеем
на стёклах свою строгую пароль,
я буду знать: за дальним перевалом,
за морем, за границей бытия
ты смотришь в ночь, где места слишком мало
для двух теней — но хватит для огня.
И если вдруг тебе приснится север —
не просыпайся, досмотри до дня.
Пускай во сне раскачивает берег
пустые лодки, звоном их дразня.
Пускай метель, великий переводчик,
сотрёт различье между «здесь» и «там»,
и тёмный, одинокий полуночник
раздаст огонь погасшим маякам.
Тогда скажи сквозь сон: Estoy aquí —
и эхо отзовётся вопреки
законам расстояния и плоти.
Я тоже здесь — где трубы, снег, река,
где ночь перебирает, как в блокноте,
все имена, забытые века.
Мы существуем, стало быть, покуда
друг другу недоступны до конца.
Но если мир однажды станет тесен
и сведены окажутся пути,
не надо воскресений —
ты просто улыбнись и подожди.
Пускай молчит вокзал, толпа, собор,
пускай вдали гремит вечерний город.
Скажи мне тихо, просто: mi amor,
а я отвечу русским словом: «скоро».
Хотя мы знаем: «скоро» — не единица
ни времени, ни веры, ни судьбы.
Так горизонт без устали стремится
уйти от чьей-нибудь ходьбы.
Но мы пойдём — не ради возвращенья,
не ради обещаний или дат,
а потому, что каждое движенье
есть краткий спор с движением назад.
И там, где море светится сурово,
где утро входит в каменный проём,
мы, может быть, не скажем больше слова,
но рядом хоть минуту постоим.
Потом разлука, верная ремеслу,
возьмёт своё, не повышая тон.
Ты скажешь ветру медленно: adiós,
а я отвечу ветру: «Это было не всерьёз».
~~~
hasta mañana — до завтра
Buenos días — доброе утро / добрый день
vida — жизнь
el mar — море
corazón — сердце
cielo — небо
quizá — может быть
Ven conmigo — иди со мной
nunca más — никогда больше
la tarde — вечер
Estoy aquí — я здесь
mi amor — моя любовь
adiós — прощай
