Фёдорыча забрали весной

Рассказ был написан на конкурс с весенней тематикой

.........

Любил Федорыч весну.

Зимой он, как медведь, впадал в спячку на своем диване, сидел, сгорбившись, уставившись в телевизор, чего еще в избе делать.

А когда солнышко растапливало снег до ручьев, появлялись, наконец, дела на улице. Дом и сад ждали хозяйской руки, а хозяин, истосковавшись за зиму, целыми днями возился во дворе, убирал, подправлял.

Он и Анечку свою встретил весной, когда приехал в отпуск в сорок восьмом. Статный моряк, красавец, косая сажень в плечах - девчата глаз не могли отвести.

А как увидел её — и пропал сразу. Она, и больше никто. Три года ждала, пока отпустят его из армии, шесть лет после войны пришлось послужить.

Федорыч отложил грабли, сел на лавочку у дома, закрыл глаза, подставив лицо солнышку.

Натруженные руки покоились на коленях. Этими руками он построил их с Анечкой дом. Сам ездил на лесную делянку, выбирал сосны. Сруб, конечно, плотники рубили, и стропила ставили, а все остальное - сам.

С весенним солнышком закипели отделочные работы — пилил, строгал, приколачивал. Пахло новой жизнью — свежим деревом, смолой, с верстака весело слетали деревянные завитушки, с которыми любила играть их маленькая дочка. 

Дом получился на загляденье - высокий, пятистенный, обшитый тесом и покрашенный в свежий зеленый цвет. Парадное резное крыльцо, ажурные наличники и веранда с окнами в полстены. Федорыч такие веранды в Польше видел, в сорок пятом. Он и мебель сделал ненашенскую — резные столы, стулья, комод, диван с валиками обтянул шелковистой полосатой тканью, которая и через полвека как новая.

И сад посадил яблоневый.

Дочка пошла в школу уже из нового дома.

А какая весна была в шестьдесят первом! Такое всеобщее народное счастье было только победной весной сорок пятого. Человек в космосе — фантастика. Народ ликовал, все как с ума посходили.

Гагаринская улыбка, как атомная станция, заряжала всех!

Теперь-то мы всё сможем!

И на Марсе будут яблони цвести!

Вторую веранду пристроил, когда внучка родилась. Весной заканчивал, торопился успеть до огородных дел. Только пол настелил, и по свежевыструганным, еще не покрашенным доскам, она и сделала свои первые шаги.

К нему!

У Фëдорыча аж сердце захолонуло, сел на пол.

- Нюр, гляди-ка! - позвал жену.

Прибежала, ахнула, зажала себе ладошкой губы - чтоб не испугать.

А внучка уже обнимала деда за шею, а он сжимал ее своими ручищами, сдерживаясь, чтоб не впечатать в себя любимый цветочек, черноглазенькую и смешливую, в бабушку.

Много испытаний дала им жизнь, и как-то постепенно нежное «Анечка» заменилось на сильное «Нюра».

Эх, Нюра, Нюра… Не было больше ни у кого такой жены, и не будет никогда. Красавица-певунья, ладненькая, как игрушечка.

Откуда сила и мудрость в тебе такая, в деревенской девчонке, старшей из пяти сестер? Кто тебя когда воспитывал и развивал?

Четырнадцать тебе было, когда война началась, самая коренная работница в колхозе… Отца забрали сразу, всю технику и всех лошадей из колхоза забрали для фронта.

Откуда в тебе было росту взяться, когда ты в свои пятнадцать хлеб косила и на быках пахала. Бык - это ведь не лошадь, нет в нем такой силы и выносливости, медленный он, а упрямый какой...

Одной военной весной с замиранием сердца увидела проклюнувшиеся зеленые листочки, с радостью понеслась в дом:

— Маамка, лебеда взошла, теперь не умрëм!

Длинными зимними вечерами мечтала о черном хлебушке с солькой.

Всех сестренок младших они с мамкой смогли уберечь в войну.

Всю жизнь потом каждое воскресенье пироги пекла, целый стол пирогов, накрытый полотняной скатертью.

И обязательно его любимых, с жареным луком и соленым огурцом.

Доброты такой, исконной, сильной, больше ни в ком не встречал. Её слушались злые собаки и пьяные мужики, и даже сам председатель колхоза уважал и никогда не повышал на нее голос.

Это только ему дозволялось, мужу. Для порядка.

Бывало, разгорячась, кричал на нее с высоты своего богатырского роста, она снизу глазищами своими уставится, голову наклонит, и, певуче так:

- Волооодь, ну ты чего?

И как будто разожмет кто обруч на плечах, и дышать сразу легко.

- Чего-чего, не знай чего!

Она разворачивается уходить, а голову держит, взгляд не сворачивает, смотрит на него, как на маленького, улыбается краешком губ.

Он вообще не мог ей отказать, когда она вот так смотрела. Даже обвенчался с ней, будучи идейным коммунистом, потому что для неё это было важно.

Ушла она враз, приболела немного, он и подумать не мог. Не выдержало сердечко, всю жизнь за них всех болевшее. Оставила его одного на долгие десять лет.

Однажды внучка после бани надела ее халат, такая же маленькая, ладненькая, он зашел в комнату — она спиной к нему, и на секунду показалось — Нюра стоит.

Дышать стало нечем из-за подкативших слез, всхлипнул на вдохе.

Обернулась, вскинула тревожно глаза (её глаза!).

-Ты чего, деда?

Голос внезапно охрип:

-Ты… как бабушка.

Она сразу поняла, обняла со всхлипом.

Плохо нам без тебя, Анечка, радость этой жизни с тобой ушла.

Погладил внучку по голове:

- Ну ничего, ничего… доживем до весны, выползем на солнышко...

Март в том году был зимний, долго не было солнышка. В больницу попал, ерунда какая-то, панкреатит, не бывал в больницах, не умел болеть.

Но как будто ждал он этого повода.

Не хотелось больше тут одному.

Федорыча забрали весной. Хорошо он уходил, легко, держа за руку любимую внучку.

Анечка, как всегда, ждала его.