Метафизический изоляционизм
В моей комнате воздух кристаллизуется от отсутствия чужих вздохов.
Я собираю эти кристаллы в стеклянную банку —
они звенят, когда я переставляю её с полки на полку,
и этот звон отменяет эхо вчерашнего разговора с лифтёром,
чей взгляд на расписание был похож — на автобусный график в городе, который умрёт.
У меня на столе лежит камень, гладкий, как саморасстрел.
Он не напоминает ни о чём — он заменяет собой необходимость диалога.
Иногда я перекладываю его из руки в руку,
и в этот момент где-то в мире гаснет чья-то навязчивая улыбка,
а чьё-то ненужное рукопожатие, став пустым, висит, как петля.
Окно занавешено не тканью — слоями истончённого времени.
За ним люди — лишь помехи в частоте,
снег на экране устаревшего телевизора, что показывает одно и то же:
«рождение-спайка-распад». Их смех — это сбой ритма,
их слёзы — статистическая погрешность. Я наблюдаю за ними
так же, как смотрят на муравейник, разрушенный дождём, —
Без участья, слегка удивляясь, что кто-то ещё живёт.
Мои часы идут в обратную сторону, но это не ностальгия.
Это — способ вычитать из реальности всё, что было привнесено другими.
С каждым тиком комната становится чище — исчезают отпечатки чужих пальцев,
выцветают пятна от чужих напитков, стираются следы чужих ног.
Скоро останется только первозданный хаос моего дыхания,
и я смогу начать строить мир с чистого листа, который никогда не был затронут
их жадными руками, их голодными глазами, их вечно недовольными ртами.
В углу стоит ваза с засохшими цветами. Они не мертвы — они свободны.
Они больше не исполняют чужую волю: не радуют, не утешают, не украшают.
Они просто есть — чёрные, хрупкие, завершённые в своей тишине.
Иногда один из лепестков падает, и звук его падения
громче, чем все оркестры, играющие на их свадьбах и похоронах.
Я составляю каталог теней, отбрасываемых предметами в полдень.
Тень от кружки — это отрицание чаепития вдвоём.
Тень от стула — доказательство теоремы о ненужности гостя.
Тень моей кисти — печать, что я не призрак, а тот, кто добровольно
Избегает их стаи, их гомона, их грязного роя.
И когда ночь достигает своей максимальной плотности,
я открываю форточку и выпускаю наружу накопившуюся тишину.
Она стекает по стене дома, как тяжёлая жидкость,
и заливает улицы, гася фонари, останавливая часы, растворяя голоса.
Наутро они проснутся с чувством беспричинной тоски,
не зная, что это — эхо моего отказа дышать с ними одной и той же средой.
А я в это время смотрю, как в луче, никому не принадлежащем,
Пылинки пляшут танец свой в замкнутом, блаженном пространстве.
