Утрата
В универсаме, в рыбном полумраке,
где серебрится вымерший улов,
я узнавал по выцветшей бумаге
судьбу ещё не сказанных стихов.
Молочный холод, яблочный янтарь,
кровь винограда, горечь керосина —
объём был тот же. Разнился словарь.
И степень наступающего сплина.
Ты мыла сливы. В узкое окно
сентябрь входил, не требуя ночлега.
И то, что нам двоим было дано,
казалось предисловием к побегу.
Ты уходила. Свет из-за спины
тебя дробил на тень, пальто и плечи.
Так, видимо, с поверхности стены
снимают объявленье: «Жду. До встречи».
Внизу машина кашлянула в снег.
Хлопнула дверь — обыденно и глухо.
И время, прежде мерившее бег,
вдруг стало неподвижностью для слуха.
Потом пришла хозяйка за ключами.
Пересчитала вилки, стулья, дни.
Мы с ней о чём-то долго помолчали,
покуда в окнах зажигались огни.
Она сказала: «Вы уж не сердитесь.
Теперь везде такие времена».
Я думал: вещи, вещи, сохранитесь.
Она: «Ещё не вымыта стена».
На той стене висела репродукция:
залив, гора, какой-то южный порт.
От солнца пожелтела та конструкция
из моря, перспективы и красот.
Я снял её. За нею оказался
квадрат обоев, ярче остальных.
Так дом с любовью нашей попрощался:
не словом — различьем пятен цветовых.
На новом месте море по утрам
шумело, как вода в огромной ванне.
Прибой не доверял календарям
и оттого не ведал расстояний.
Вдоль берега стояли фонари,
почти родня обугленным деревьям.
И чайки, словно кляксы букваря,
учили ветер собственным наречьям.
Я покупал бутылку молока,
сыр, яблоки, дешёвые газеты.
Чужая речь была ещё легка:
я понимал предметы, не ответы.
Здесь говорили «завтра» так, как будто
оно уже лежало на столе:
счёт из прачечной, связка жёлтых фруктов,
ключи и карта города в чехле.
Здесь продавщица, выдавая сдачу,
смотрела сквозь меня на снег и дверь.
Я принимал прозрачность за удачу:
невидимый свободен от потерь.
