Теодицея пылевого клеща
Научный тезис гласит: энтропия растёт.
А в церквях поют про пять хлебов для тысяч.
В моей хлебнице крошки выстраиваются в формулу распада,
плесень на корке пишет их частное откровение.
Теория большого взрыва говорит: всё началось с сингулярности.
Религия твердит: в начале было Слово.
Мой холодильник рождает лёд в рокоте одинокого синтеза,
а на его дверце — список покупок без места для логоса.
Кот Шрёдингера жив и мёртв. Бог един в трёх лицах.
Мой кот спит на диване, и его дыхание —
единственная догма, не требующая доказательств.
Плотник из Галилеи не воскресал — это отец.
Отец остался в гробнице, а тень сына
пронзила гвоздями историю, стала призраком
в телескопах и микроскопах, в каждом приборе,
пытающемся измерить пустоту.
Верующие говорят: он принял грех мира.
Наука отвечает: энергия не исчезает.
Значит, эта тяжесть до сих пор блуждает где-то —
оседает в лёгких детей, рождённых в войнах,
в трещинах фундаментов, в сломанных позвоночниках.
Я не верю в Бога, но верю в боль.
Она измеряема, как пульс, как уровень кортизола.
Эта боль — единственное евангелие, которое я читаю
без перевода, единственное чудо, не требующее веры,
лишь констатации: да, здесь был кто-то,
кто обещал вечную жизнь, но оставил после себя
лишь шрам на ткани реальности.
А в углу комнаты пылевой клещ
пишет свою теодицею на языке хитина:
«Если бы Бог был, он бы не допустил
моей слепоты в этом царстве пыли.
Но поскольку я слеп — значит, либо Его нет,
либо Он так же слеп, как я.
И между этими вариантами
я выбираю третий:
молчание, что тяжелее всех икон,
что я не вижу, но чью тяжесть ношу»
