Лимеренция
Любовь ещё не обрела названья,
но ты уже зависишь от звонка.
Так море, не спросив на то признанья,
зависит от движенья поплавка.
Ты ждёшь. В окне темнеет отраженье.
Трамвай скрежещет, завершая круг.
И жизнь, не получая продолженья,
всё длится — как невыключенный звук.
В твоём уме, где прежде жили вещи,
теперь идёт бессменный пересчёт:
в какой из фраз молчание зловеще,
в какой оно надежду подаёт.
Ты помнишь наклонённый профиль, ворот,
пушинку, задержавшуюся там.
И весь необитаемый твой город
расселен по случайным адресам.
Вот здесь она стояла. Здесь смеялась.
Здесь дождь перечеркнул дверной проём.
И место, где она не задержалась,
становится единственным жильём.
Её слова, пригодные для многих,
ты вынул из обыденной среды.
Так мальчик на обочине дороги
за золото вдруг примет след слюды.
И всё же дело вовсе не в обмане:
никто тебе не обещал весны.
Но ты искал в рассеянном вниманье
доказательства собственной цены.
У страсти нет ни замысла, ни вкуса.
Ей нужен звук шагов на этаже,
чтоб ты, подобно стрелке у компаса,
не мог принадлежать себе уже.
И ты ревнуешь даже не к другому,
не к чьим-нибудь губам или плечу,
а к воздуху, к безлюдному, ночному,
в котором не звучит твоё «хочу».
К её способности пройти вдоль сквера,
купить батон, раскрыть над ним пакет —
и жить, не зная, что такая мера
твоей свободы существует: нет.
Есть униженье в точности подсчёта:
семь дней, три слова, четверть сентября.
Так узник отмечает повороты
ключа, но дверь отпирают не зря
не для него. И в этом нет злодейства.
У каждого — свой чайник, сон и страх.
Не обретают права на соседство
две тени, совпадая на стенах.
Ты называешь это лимеренцией.
Латынь ложится холодом на лоб.
Как будто бы от названья, от конвенции
теплее станет запертый сугроб.
Но слово — только белая посуда,
куда переливают прежний яд.
Ты пьёшь его и ожидаешь чуда,
как будто чудо выдают подряд.
А за окном — обычная работа:
везут песок, меняют фонари.
И мир, не дожидаясь поворота
в твоей судьбе, светлеет изнутри.
Однажды ты пропустишь час ответа.
Не потому, что сделался мудрей:
ты будешь занят починкою света,
перегоревшей лампой у дверей.
И, стоя на расшатанном табурете,
впервые различишь среди вещей
не знак её отсутствия на свете,
а пыльный круг и пару мелочей.
Ты вспомнишь, что у тела есть границы,
что за стеной работает вода,
что можно не искать её страницы,
не превращая «нет» в «ещё не да».
Не в этот день. Не скоро. Не бесследно.
Ещё не раз потянется рука
к пустому телефону. Солнце бледно
осядет на ободке потолка.
Но пауза окажется пространством,
а не чужим отказом говорить.
И ты, устав от власти постоянства,
сумеешь эту паузу обжить.
Останется не торжество рассудка,
не гордость одиночества — скорей
простая, неучтённая минутка,
в которую ты не стучишься к ней.
И будет дождь. И дворник у забора.
И жёлтый лист, приставший к сапогу.
Ты назовёшь всё это жизнью — скоро.
Не «без неё». А просто: «Я могу».
Вот это понравилось, например:
«Есть униженье в точности подсчёта:
семь дней, три слова, четверть сентября.
Так узник отмечает повороты
ключа, но дверь отпирают не зря»
Здесь и в других местах, видимо, есть помарочки с ударением, которые легко исправляются изменением порядка расположения слов.
Но это было отмечено мимоходом и автоматически, а содержание, смысл, изложение — замечательные.