Мясо с кровью

I

Собака умирает не затем,

чтоб сделаться воспоминаньем. Просто

у тела есть положенный предел,

а у любви — ни возраста, ни роста.

И потому, когда она ушла,

не комната внезапно опустела —

из человека вырвалась душа

с ошмётком не зажившего тела.

Не шерсть на пледе, не песок в углу,

не миска, отражающая люстру, —

а мясо с кровью вынесли во мглу,

и воздух вслед захлопнул дверь без чувства.

Так из скалы выламывают пласт,

не спрашивая, цел ли будет берег.

Любовь не берёт. Любовь — отдаст,

когда уже в людей не верит.

II

Её звали Альмой. Значит ли «душа» —

неважно: имя раньше смысла знает,

кого оно однажды, не спеша,

переживёт и вслух не называет.

Палевый бок, доверчивый наклон

большой башки, внимательное ухо.

Она входила — и со всех сторон

дом наполнялся жизнью, а не духом.

Пять лет. Смешная мера для любви.

Для календарной клеточки — немало:

пять зим, пять летних облаков в пыли,

пять раз листва себя похоронила.

Но время, как невыспавшийся врач,

не объясняет, почему так рано.

Оно велит: «Держись». И ты не плачь,

пока внутри расширяется рана.

III

Она была из тех, кто верит нам

без доводов, расписки и залога.

К ладони прикасалась, как к дверям,

за коими всегда открытая дорога.

И если мир гремел из-за стены

железом, непогодой, новостями,

ей были наши голоса нужны,

как берегу — прибой, как сну — дыханье.

В её глазах не отражался грех.

Там помещались лестница и двери,

кухонный свет и самый лучший смех —

тот, что рождается от полной веры.

Человек сложней: он помнит наперёд,

боится счастья, делит жизнь на части.

Собака просто рядом с ним живёт,

не отличая верности от счастья.

IV

Но тело предаёт не потому,

что хочет зла. Оно — кусок природы.

Оно сдаётся боли и ему

плевать на наши месяцы и годы.

И боль пришла. Не гостем — палачом,

не постучав, не назовясь у входа.

Альма лежала, и её плечо

вздрагивало в такт последнему исходу.

О, как хотелось выменять её

на всё, что накопилось бесполезно:

на завтрашнее утро, на жильё,

на кровь свою, на воздух, на железо;

сказать: возьмите голос, память, сон,

возьмите годы — только не ломайте

вот этот тёплый, верящий закон,

вот эту жизнь, которую вы знаете.

Но смерть — не собеседник. У неё

нет слуха, чтобы слышать наши сделки.

Ей всё равно, что существо твоё

ещё вчера лизало снег у ветки;

что мяч лежит под креслом; что ремень

в прихожей ждёт движения и лая.

Она приходит, выключает день

и унесёт, почти не задевая.

V

Почти. Но «почти» — и есть удар.

Поскольку смерть уносит только тело,

а всё, чем тело было: свет и жар,

остаётся там, где не уцелело.

В ладонях остаётся голова,

которой нет. В ногах — её движенье.

И слышатся привычные шаги сперва,

потом — молчание, потом — воображенье.

Ты открываешь дверь, и коридор

на миг готов собрать её из света:

из палевой метели, из тех пор,

когда она была ещё вот эта —

живая, нетерпеливая, вся

направленная к твоему приходу.

Но свет лежит, порога не скользя,

и пыль одна пересекает воду

в оставленной, ненужной миске.

И кран роняет каплю, словно имя.

Дом продолжает числиться в мирке

вещей, переживающих живых. Ими

становятся ошейник, поводок,

игрушка, шерсть, застрявшая в одежде.

Предметы знают смерти холодок,

но служат нашей гибнущей надежде.

VI

«Мясо с кровью» — грубо. Ну и пусть.

У горя нет изысканного слога.

Когда любовь из нас уходит, хруст

стоит такой, как будто рвут дорогу.

Не сердце — слово слишком велико,

затёртое открытками и ложью, —

а часть тебя, лежавшую тепло

под кожей, вырвали с твоею кожей.

И ты стоишь, уменьшившись внутри,

хотя снаружи всё осталось прежним:

всё тот же рост, лицо, ключи, фонари,

и тот же город, сделавшийся снежным.

Но в человеке образован ров,

сырой разрез, зияющая ниша.

И мир касается её без слов —

и от любого шороха боль дышит.

Мясо с кровью — потому что ты

любил не мысль, не символ и не образ.

Ты знал тепло её и простоты

тяжёлый лоб, дыханье, влажный нос.

Ты знал, как пахнет шерсть после дождя,

как лапы дёргаются в сновиденье.

Любовь была телесна. Уходя,

она оставила телесное мученье.

VII

Пять лет — и всё? Нет, «всё» сказать нельзя.

Конец не означает завершенья.

Она теперь невидима, скользя

по комнатам привычкою движенья.

Ты машинально замедляешь шаг

у двери, чтобы лапу не прижать ей.

И это — не безумье, не знак,

а верность тела собственной утрате.

Рука свисает с края — и сама

готова гладить воздух возле кресла.

Так память, не имеющая ума,

живёт в суставах, мышцах, в весе тела.

Рассудок скажет: нет её, пойми.

Но пальцы отвечают: здесь лежала.

И сердце, не умеющее лжи,

твердит: она отсюда не сбежала.

Она не бросила. Она ушла

туда, куда живое не согласно.

Её у жизни боль отняла,

не сделав этим смерть менее ужасной.

Но в самый тяжкий, судорожный час

она, быть может, слышала сквозь муку

твой голос, возвращающий не раз

ей этот мир — и чувствовала руку.

VIII

Мы думаем: спасать — не дать уйти.

Но иногда спасение — остаться

с любимым телом на его пути,

когда ему уже нельзя подняться.

Не отвернуться, не закрыть глаза,

не выдать страх движением поспешным.

Любовь — не только общая стезя.

Любовь порой — быть рядом с неизбежным.

И если ты шептал ей: «Я с тобой»,

когда слова уже не помогали,

они не стали мёртвою водой,

не растворились в комнате, пропали.

Последний слух, последний тёплый след,

последний запах близкого дыханья —

возможно, это был единственный ответ,

который мир дал ей перед молчаньем.

Не требуй от себя забыть тот час.

Он будет возвращаться — но не вечно

с такою силой. Боль сначала — власть,

затем — страна, затем — названье местности.

Ты будешь жить на берегу её,

смотреть, как ночь ложится на изломы.

И вспоминать не только забытьё,

не только смерть — но как она была дома.

IX

Как радовалась звуку твоих ног,

как всем хвостом приветствовала утро,

как занимала поперёк порог,

как спать умела искренне и мудро.

Как подставляла палевый живот

ладоням, не способным к исцеленью.

Как верила: пока хозяин ждёт,

не может мир закончиться паденьем.

Она была пять лет. Она была.

Глагол важнее срока и итога.

Была — и этим смерть превозмогла,

хотя не воскресила. Слишком много

в ней оказалось света для нуля,

слишком много места заняла в квартире.

И если есть у вечности земля,

она бежит сейчас по этой шири.

Не потому, что так устроен рай,

не потому, что это точно будет.

Но память говорит тебе: представь —

и этим сердце понемногу будит.

Вот поле. Свет. Ни боли, ни врачей.

Трава шумит, высокая такая.

И Альма, став свободней и ничьей,

вдруг обернётся, всё же узнавая.

X

Ведь имя — это повод обернуться,

хотя бы там, где слуха больше нет.

И мёртвые способны к нам вернуться

не в плоть, а в изменившийся наш свет.

Ты станешь мягче к тем, кто рядом дышит,

терпимей к слабым, бережней к живым.

Так Альма через смерть тебя услышит,

оставшись в мире действием своим.

Когда-нибудь другая тёплая весна

заставит распахнуть окно пошире.

И ты поймёшь: любовь не спасена —

она сама спасает в этом мире.

Не от конца, не от больничных стен,

не от земли, сырой и неизбежной, —

а от того, чтоб сделаться никем,

чтоб жить, не став ни ласковей, ни нежней.

Пускай сейчас зияет пустота,

и каждый день к её краям прибитый.

Пускай на языке одна немота,

а в горле — крик, без голоса разбитый.

Ты можешь плакать. Это не предел

и не измена стойкости мужской.

Из человека вырвали удел —

живое мясо с кровью и душой.

XI

Но то, что вырвано, не унесёт

всего тепла, отданного друг другу.

Пускай земля её к себе прижмёт,

как ты прижал бы, если б мог, подругу.

Пускай над нею медленно пройдут

дожди, снега, трава и птиц кочевье.

Пять лет любви не исчезают тут,

где смерть ведёт холодный счёт кочевий.

Они живут в изгибе поводка,

в царапине, оставленной у двери,

в привычке возвращаться, а пока

ключ ищешь — знать, что ждут тебя и верят.

Они живут в коротком слове «Альма»,

которое теперь больнее крика.

И город, состоящий из рекламы,

на миг становится безлюдным и великим.

Так произнеси её имя. Не спеша.

Пусть звук пройдёт по комнате пустою.

Альма. Девочка. Палевая душа.

Пять лет земных. И жизнь — с тобою.

Не смертью измеряется любовь,

не горечью последнего мгновенья.

А тем, что даже вырванная с кровью,

она не прекращает быть спасеньем.

Привет, Альма. Это твой хозяин. Я пишу тебе, чтобы сказать, как я тебя люблю. До сих пор. Хотя с дня, который забрал тебя у меня прошёл уже чуть больше года. Ты жила всего 5 лет. С 23.02.2020 до 10.06.2025. Я не могу без тебя жить, мне правда очень плохо без тебя. Ты даже не представляешь насколько. В тот день моя старая жизнь закончилась, а новая началась слезами. Новая жизнь без кого-то близкого всегда начинается слезами, правда?

Моя девочка, мой любимый хвостик-прохвостик, я правда-правда тебя люблю. И мне ужасно стыдно за те дни, когда я срывался на тебя из-за своей мелкой противной злобы. Помнишь, ночью, когда тебе, моя хорошая, стало жарко, а я вместо того, чтобы открыть эту долбаную дверь из спальни и выпустить тебя в прохладный коридор со злобой пнул тебя. А ты не ответила. Хотя могла. Ты же собака, ты могла укусить меня. Но в то же время, Альма, ты СОБАКА и твоя любовь настолько безгранична, что ты даже не огрызнулась. Как я мог быть такой сволочью и ударить существо, которое спало всегда со мной? Ложилось мне на спину, клало свою голову мне на ухо и так громко храпело. Помнишь? Я все помню, моя девочка. И мне очень жаль, что я осознал то, как я на самом деле тебя люблю, когда ты ушла и я ни на что не могу повлиять. Сейчас ты лежишь в деревне у бабушки под деревом. Там тихо и спокойно, никто не ходит и не мешает тебе. Ты же помнишь бабушку? Всегда, как только ты слышала это слово, твой хвостик вилял из стороны в сторону и мне казалось, что ты щас взлетишь от радости. Иногда мне кажется, что ты не просто так была палевого цвета. Это такой молочный, детский цвет с легкой солнечной желтизной. Так и ты была у меня по-детски невинной и сияла, как маленькое солнышко, моя девочка. А помнишь нашу кошечку, которую ты всегда гоняла по дому? Конечно, ты помнишь. С ней все хорошо, она у бабушки, я иногда приезжаю и она узнает меня. Когда родители завели новую собаку, тоже лабрадора, которого назвали в честь тебя Альмой, не обижайся, ладно?, наша кошечка не приняла ее, постоянно мяукала, и звала тебя. А я зову тебя каждый месяц 10 числа. Но мы с ней оба понимаем, что ты уже не вернёшься. И мне до сих пор не дает покоя твоя смерть. Я не знаю, отравили тебя или это была онкология, но знай, что причина и источник твоей смерти теперь мои враги и я буду бороться против них.

Ты жила так мало, но всегда была причиной возвращаться домой. И поверь, ты была главной. Ты мой дом. Была, есть и будешь. Раньше мой дом был был по одному адресу, а теперь он под тем самым деревом. И мне плевать, что это странно, понимаешь? Мой дом там, где ты. Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу, как писал Андрей Вознесенский, да? Так вот и я. Схожу с ума по-тихоньку, каждый месяц. Иногда я злюсь на тебя за то, что ты меня оставила. Мне говорили, что это нормально, но ты прости, хорошо? Когда я называю тебя дурой в своих мыслях, я, честно, не имею ввиду ничего плохого. Ведь для меня ты всегда останешься булочкой. Помнишь, как я дал тебе это прозвище, потому что ты была похожа на багетик, просто очень упитанный? Мне так жаль, что у меня так мало твоих фото и я начал делать их в феврале почти за полгода до твоей смерти. И мама тоже их делала. А ТЕПЕРЬ Я СМОТРЮ НА ФОТО, ГДЕ ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я УЕХАЛ И Я ДАЛЕКО, А ТЫ СИДИШЬ ПОД ДВЕРЬЮ МОЕЙ КОМНАТЫ И ЖДЕШЬ, КОГДА Я ВЫЙДУ. НО ТЕБЯ ЗАПУСКАЮТ, А МЕНЯ ТАМ НЕТ И ТЫ ПРОСТО ПРЫГАЕШЬ НА МОЮ КРОВАТЬ, УТЫКАЕШЬСЯ НОСИКОМ В ПОДУШКУ И СПИШЬ, ПОТЛМУ ЧТО ТЕБЕ СПОКОЙНО ТАМ, ГДЕ ПАХНЕТ МНОЙ. А ТОБОЙ УЖЕ НЕ ПАХНЕТ, ПОНИМАЕШЬ? Прости моя хорошая, я с тобой