Опись
Не повышай свой голос: здесь и так
у каждой вещи — выдержка свидетеля.
На дне стакана растворился мрак,
которого мы днём не заприметили.
Ты смотришь сквозь меня — должно быть, там
есть выход, не доставшийся словам.
Я путал близость с правом на досмотр,
а ревность — с доказательством участья.
Мы знали наши слабости на счёт,
как знают расположение запястья
под рукавом. И каждый прятал туз:
чужую откровенность наизусть.
Мне представлялось: если я стерплю,
то утро нас зачислит в уцелевших.
Как будто существует «я люблю»
отдельно от двоих, произносивших
его сквозь зубы. Будто звук речей
способен быть порядочней вещей.
Но вещи — вот они. Стоят, стоят.
Шкаф не трещит от нашего разлада.
И только беспощадный циферблат
двумя руками делает, что надо:
растаскивает время по углам,
не оставляя общего и нам.
Потом придётся разделить сервиз,
решить, кому достанется квартира.
Унизиться до полок и кулис,
за коими кипела третья мировая.
И обнаружить в складках пиджака
билет туда, где мы ещё пока.
Не отвечай. Внизу идёт разгрузка:
там ставят хлеб у запертой двери.
И кажется почти непосильной узость
обычного, спокойного «бери» —
когда ты подаёшь мне шарф, и снова
я жду любви от жеста бытового.
