В те года..
В те года, когда Бог поменял все пароли
И застряли в лифтах серафимы на вечность,
А у женщин стоял восклицательный в горле,
У мужчин — лишь дефис и в штанах безупречность.
Нас любовь согревала сильнее, чем грелки,
В те лютые зимы, где бессильна аптека,
И где каждый второй — на еврейской сделке,
А в третьем — ни тени, ни черты человека.
Помнишь: небо насквозь пропахло бензином,
А луну в ломбард за копейки сдавали,
И мужчина козла забивал без причины
До тех пор, пока срок за мечту не впаяли.
Прохудились все сны, протекли наши трубы,
Вечность скручена в узел, в тугой геморрой.
Руки те, что ласкали, теперь очень грубы —
Сжали крепко курок и пустились в забой.
Только серые кошки — небесные душки —
Уминают «сейчас», позабыв про «вчера».
Мы же, словно они, на убойной пирушке:
Ни в чём не виновны, но виноваты всегда.
И застряли в лифтах серафимы на вечность,
А у женщин стоял восклицательный в горле,
У мужчин — лишь дефис и в штанах безупречность.
Нас любовь согревала сильнее, чем грелки,
В те лютые зимы, где бессильна аптека,
И где каждый второй — на еврейской сделке,
А в третьем — ни тени, ни черты человека.
Помнишь: небо насквозь пропахло бензином,
А луну в ломбард за копейки сдавали,
И мужчина козла забивал без причины
До тех пор, пока срок за мечту не впаяли.
Прохудились все сны, протекли наши трубы,
Вечность скручена в узел, в тугой геморрой.
Руки те, что ласкали, теперь очень грубы —
Сжали крепко курок и пустились в забой.
Только серые кошки — небесные душки —
Уминают «сейчас», позабыв про «вчера».
Мы же, словно они, на убойной пирушке:
Ни в чём не виновны, но виноваты всегда.
