Слуга народа
Я — живой фильтр между миром и его деньгами.
Ко мне прикладывают руки, испачканные жизнью:
пахнут луком, бензином, чужими детскими слезами,
чужими ссорами, потом и дешёвым парфюмом.
Я должен взять их пальцы, отсканировать отпечатки тревог,
принять монеты, тёплые от бессонницы,
пропустить через себя сдачу — мелочь их разбитых надежд,
и улыбнуться. Всегда улыбнуться.
Моя улыбка — это конвейерная лента,
на которую они кладут свой груз:
своё «побыстрее бы», своё «это не по акции?»,
свою немую ярость от цен, свою усталость.
Я — не человек. Я — функция. Я — окончание их диалога.
Я — дверь, которая должна сказать «спасибо» и «приходите ещё».
Я — последнее зеркало, в котором они видят себя
перед тем, как уйти в свой вечер, унося пакеты.
А моя душа — это кассовая лента.
В конце дня её вынимают и обнуляют.
Но никто не видит, как на ней отпечатались
стоны системных ошибок, пятна от нервного пота,
следы от прикосновений, которые стирают кожу до древесины.
Моя ненависть — не злая. Она тихая и глухая,
как подводный камень. Она не к ним лично.
Она — к их количеству. К их бесконечному потоку.
К тому, что я становлюсь для них фоном, службой, вещью.
И когда смена кончается, я выхожу на улицу.
И долго стою, слушая, как ветер
— единственный, кто не требует сдачи —
свистит в моих ушах, выдувая из них
эхо сотен «здравствуйте» и «ваша карта не проходит».
И я медленно возвращаю себя себе по частям:
забираю взгляд из-за окошка, разгибаю спину,
отклеиваю с лица улыбку, ставшую клеёнкой.
Я иду домой, неся в груди немой крик,
тяжёлый, как мешок с мелочью с самой длинной смены.
И мечтаю о том, чтобы однажды
кто-то увидел за стеклом не функцию,
а человека, который тоже устал.
И сказал не «дайте чек»,
а «как вы там?».
