Дед Епифан. Это ж сколько...

Это ж сколько нужно грошей,

(Деду жалко, аж, до дрожи),

Здесь не просто свет горит,

Епифан такой софит,

Не видал и в оперблоке.

Шрам у деда справа сбоку,

То ему аппендицит,

Вырезали. Леонид

Врач, который деда резал,

И поныне друг полезный.

Чуть заколет бок, звонит

Дед ему: «Друг, без обид…»

Ну, да здесь неважно это,

Может, позже дед вообще-то

И расскажет вам о том,

Но сейчас дед с ветерком,

Подкатил к аэропорту.

Бабка рядом, корчит морду.

Знать, и ей не по себе,

В многотысячной толпе.

Но, куда ж деваться, надо,

Ох, назвать кузена б гадом,

Плохо, жаль, таки дела,

Про покойника нельзя.

Кое-как прошли досмотры,

Сдан багаж, супруги бодро,

(Только с виду, так-то дед,

Даже съесть не смог обед.

Это точно от волненья,

Аппетит дед и с мигренью,

Не теряет. Но сейчас…)

Впрочем, нужно ль много фраз.

Кое-как они по трапу,

В самолет шагнули храбро.

Ряд восьмой, места нашли,

Из динамиков: «Ремни,

Пристегните, мы взлетаем».

Дед от страха невменяем.

Вжался в кресло, старый пень,

Мнет в руках своих ремень.

Но взлетели, слава Богу,

Отошел дед понемногу.

«Ну, Марина, довелось,

Нам, скажу тебе всерьез,

Походить над облаками,

Знаешь сколько верст под нами?

Мы с тобою, как орлы,

Над землей парим. Гляди

Красота в окне какая.

Расскажу Архипу. Знаешь

Он-то точно не летал,

И Игнат туда ж. Видал

Самолет лишь на экране

У меня ж билет в кармане.

Заграница ждет меня,

Интурист теперя я.

Отродясь никто из наших,

Не бывал в стране не нашей,

Мы с тобой таки одни,

Разговоров на все дни».

«Ох, хвастлив ты, старый дурень,

Ты, не стой Наташкин шурин.

Тоже любит тот приврать,

И жена ему под стать.

Не язык, а чисто бритва,

Аргумент, какой не выдвинь,

Ей плевать, сама себя,

Переспорит, знать, она.

Чем хвалиться вздумал, старый?

Тем, что хвост поджав, гагарой,

Ты трусливой шел сюда?

Да, мужик ты – хоть куда!».

«Ох, меня бы только хаять,

Ты сама-то лучше? Память

Застит ай? Забыла что ль,

Как тряслась, Ну, что ж, изволь

Я напомню, мне не трудно,

Перед выездом паскудно,

Ты скулила: «Может, все ж

Мы отправим молодежь?».

Настоял я на полете,

Ты б, Марин, еще на взлете,

Убежала бы домой,

Коль не грозный окрик мой».

Тут тряхнуло так изрядно,

Ох, пищит табло надсадно.

Разом старый побелел,

Подлокотник заскрипел,

Под трясущейся рукою.

«Все, кажись, жена, с земною,

Жизнью кончено. Сейчас

Упадем не в добрый час.

И зачем я согласился?

На фига мне заграница?

Жил я столько лет в Твери,

И еще бы до поры

Жил. Сомненья нет, что черти,

Надо мной эксперименты,

Ставят. Лучше б на печи,

Грел бока, твою ети.

Натерплюсь теперь я жути.

Бабка, где тут парашюты?

Рано в рай еще пока,

Я совсем не рвусь туда».

Турбулентность ненадолго,

Но у деда вся футболка,

Пропиталась потом враз,

И задергался вдруг глаз.

«Ох, герой, красавец, мачо,

Это, знаешь ли, удача,

Что не смог ты съесть обед,

Уж, наделал щас бы бед.

Только хвастать ты умеешь.

А дойдет до дела – где же

Твой запал? Все, сдулся, да?

Где дела, а не слова?».

Долетели без эксцессов.

Дед на радостях в экспрессе,

Даже выпил. Все с собой…

Но еще лететь домой.