Тишина. Молчание. Любовь
Который год, как слышу рёв войны.
Мне кажется, я вырос с этой пыткой.
Но, мне сейчас до одури с избытком
той самой долгожданной тишины.
Не зная, маюсь: в чём моя вина?
Помочь мне в этом некому и нечем.
Как только небосвод погасит вечер,
в мой дом приходит леди Тишина.
Закрывает мне уши ладонями… смотрит в окно
на измазанный снежною манной небесною город.
Поцелуями лоб осеняет, внимания голод
утолит, одиночество в душу налив, как вино.
Я корабля остовом на мели –
забит по ватерлинию песками,
ощерился шпангоутов клыками
в лицо владыке неба и земли.
У Тишины замашки палача.
За ней под безысходности отчаянье
в мой дом приходит госпожа Молчание.
И мне по-рабски велено молчать.
На сознанье надеты беспамятства сна кандалы,
чтоб соблазна не знал к потускневшим притронуться струнам.
Через губы и веки движением лёгким бесшумным
нить ползёт за бесплотной струной невидимки – иглы.
В наркозе сна неощутима боль.
Но, даже под завесой летаргии
испачканная в театральном гриме
со мной всегда мадмуазель Любовь.
Измученная долгою войной,
познавшая острог семи печатей,
прирученная госпожой Молчаньем,
не сломленная леди Тишиной.
Тишина и Молчание – частые гостьи мои:
англичанка и немка с изрядною толикой яда…
Но на фото твоём в тишине и молчании взгляда
непременно найдутся французские корни Любви.
Мне кажется, я вырос с этой пыткой.
Но, мне сейчас до одури с избытком
той самой долгожданной тишины.
Не зная, маюсь: в чём моя вина?
Помочь мне в этом некому и нечем.
Как только небосвод погасит вечер,
в мой дом приходит леди Тишина.
Закрывает мне уши ладонями… смотрит в окно
на измазанный снежною манной небесною город.
Поцелуями лоб осеняет, внимания голод
утолит, одиночество в душу налив, как вино.
Я корабля остовом на мели –
забит по ватерлинию песками,
ощерился шпангоутов клыками
в лицо владыке неба и земли.
У Тишины замашки палача.
За ней под безысходности отчаянье
в мой дом приходит госпожа Молчание.
И мне по-рабски велено молчать.
На сознанье надеты беспамятства сна кандалы,
чтоб соблазна не знал к потускневшим притронуться струнам.
Через губы и веки движением лёгким бесшумным
нить ползёт за бесплотной струной невидимки – иглы.
В наркозе сна неощутима боль.
Но, даже под завесой летаргии
испачканная в театральном гриме
со мной всегда мадмуазель Любовь.
Измученная долгою войной,
познавшая острог семи печатей,
прирученная госпожой Молчаньем,
не сломленная леди Тишиной.
Тишина и Молчание – частые гостьи мои:
англичанка и немка с изрядною толикой яда…
Но на фото твоём в тишине и молчании взгляда
непременно найдутся французские корни Любви.