Надя, Света, Люба
Тип произведения:
Авторское
Одна улыбка, две косички, три сестренки - три девицы.
Разные, но одни и те же грёзы видят:
Что вечно золотятся бескрайние поля пшеницы;
Что люди хрупкие сердца друг друга чинят;
Что папа вечером придёт и обязательно конфетки принесёт,
Что солнце каждому свой яркий лучик лично отдаёт.
Но вот, ни солнца нет, ни неба.
За жизнь, за мир все молят слепо
Того, кто это допустил,
кто жизни всех не сохранил.
Надя гладит худощавого щеночка
Тот, виляя хвостиком облезлым,
мечтает о небольшом мясном кусочке.
Девочка, ему вторя, вспоминает мамин суп, что всегда-всегда был самым вкусным.
Света письма пишет, отправляет.
Пишет, пишет, пишет..
Но Светочка ещё не знает,
Что с того света никогда никто не отвечает.
Летят, свистя, взрываясь, жестокие снаряды.
Люба, к родной земле приникнув сердцем,
ищет раненных солдат.
С детства Люба представляет, что в шкафу ее висят красивые наряды.
Но пока что на ее плечах лишь медицинский, пропахший порохом халат.
Стрельба, мольба о помощи, о жизни.
Тишина. Она, гнетущая, разносится по всей отчизне.
И опять стрельба, стрельба, стрельба..
Больше никто и никогда не смел щадить себя.
Теперь правила жизни стали жестоки.
Маме плохо. У нее грязное лицо и впали щёки.
Скармливая ей последнюю от хлеба крошку,
Надя начинала понимать, что война и смерть совсем непонарошку.
Еды вовсе не хватает, холод бьет по голым ступням.
Надя скучает по счастливым, теплым будням.
Обнимает маму и прислушивается к ее стуку сердца.
Она знает, верит, что "наши" победят любого злого немца,
И тогда отступят пороховые облака,
А, значит, мир наступит навека.
День, ночь. И снова день, и снова ночь.
"Прости меня. Ты слышишь, дочь?"
Но дочь, увы, уже не слышит.
День, ночь. И снова день,и снова ночь.
Теперь в доме уже никто не слышит:
Ни худенький щенок, ни мать, ни дочь
Карандаш царапает бумагу, выводит светлые слова:
"Люблю. Живи. Приди. Еще сильней люблю и жду".
Отдав лист почтальону, Света вечно ждала волшебства,
Ходила, маялась, страдала, словно в бессознательном бреду.
На каждый шорох откликалась, а как солнце новое вздымалось,
Так Света к новому листу с карандашом опять бросалась.
Но от Серёженьки ни слова на ее светлые слова.
От беспокойства не на месте молодая голова
Ни на одно письмо, ни на другое ответа нет, а будет ли?
Голубые слезы горести чернявой по белому лицу текли
Стук в дверь. Парень Димка, почтовой,
Сжимает крепко новый лист рукой.
Света тут же подскочила,
С диким, яростным волнением дверь скрипучую открыла
"Живой! Живой Сережа!" — твердило сердце непрерывно.
Упала на колени Света, вскрикнула надрывно.
"Мёртв" — твердил тот лист злосчастный.
Слово едкое сочилось кровью, не чернилом,
Погасли свечи, солнце село и, не размышляя о былом,
Затихла Света, понимая,
Что не придет Серёжа в мае.
Бинты, жгуты, шприцы, повязки —
Лет 5 назад Люба думала, что это сказки.
Что нет людей несчастных, с дырками от пуль в висках и в душах.
Но каждый выстрел, каждой бой и в зной, и в стужу,
Ознаменовал людскую смерть: колючую и злую,
Выбирающей себе жертву новую вслепую.
Люба солдата каждого лечила,
Зашивая рану, оставляла в ней себя частичку.
Одного солдата нежно полюбила,
Нежность эта загоралась ярче, словно спичка.
Ненавистно было, когда Лёша получал всё новые увечья.
Перебинтовывая покрытые старыми шрамами предплечья,
Она желала, чтобы война оставила любовь их нежную в покое,
Чтоб навсегда забылось, словно сон, пережито́е.
Взрыв, огонь, земля волной во все стороны летит,
А Лёша, всё слабея, в крови собственной лежит.
"Лёша, Лёша, подожди! Ты не умрёшь, я не позволю!" —
Рвалось её отчаяние на волю.
Она ползла, царапаясь о камни и обломки, боялась не успеть.
Бой окончен, горизонт уж начинал темнеть.
Среди крови, осколков, трупов, лежало двое:
Но лишь одно билось сердце молодое.
Не дышит лишь один, но погибли сразу оба.
Ну почему война доводит всех до гроба?
Не стерпев, послушала Любовь души порыв,
И захрипела, чей-то нож в себя вонзив
Всё же есть повесть печальнее на свете,
Чем повесть о Ромео и Джульетте.
Шекспир убил одну любовь, Война же — сразу две,
Пустив ручей крови по выжженой траве
Одна улыбка, две косички, три сестренки - три девицы.
Их лица едва видны на залитой отцовской кровью фотографии.
Он воевал, они тоже, но по-своему. Такое не напишут даже в самой грустной биографии.
Им под родной землей отныне вырыты темницы.
Света, Наденька и Люба смело проливали свои слезы, свою кровь,
Чтобы каждый знал и помнил, зачем нужны нам свет, надежда и любовь.
