Препарирование надежды
Моя тоска по развоплощённой любви — это не эмоция.
Это — физический процесс. Как ржавление гвоздя в сырой стене.
Как то, как молоко в стакане, оставленном на ночь,
принимает в себя вкус пустоты из холодильника.
Я пытался выставить на всеобщее обозрение
не лицо, не улыбку — а ту самую трещину в ментальном фарфоре,
сквозь которую просвечивает сырой, неотшлифованный нерв.
Но всеобщее обозрение снабжено лишь датчиками распознавания лиц.
Оно слепо к пейзажам внутренних катастроф.
Любовь, которую мне предлагают, пахнет всегда одним и тем же —
запахом чужих слюнных желез и пота.
Она хочет впиться в мою биологию, как клещ,
выпить соки из этого временного сосуда и отвалиться.
Ей нет дела до того, что я — не сосуд. Я — трещина в этом сосуде.
Я — не тело. Я — инструкция по его ампутации,
написанная невидимыми чернилами на внутренней стороне кожи.
Я — архив всех своих несовершённых поступков,
который тяжелеет с каждым днём, оттягивая мясо от костей.
Иногда мне кажется, я почти достиг желаемого.
Я лежу неподвижно, и моё дыхание выравнивается
до ритма скрипа половиц — такого же безличного, как шум ветра.
Я почти — предмет. Почти — явление атмосферы.
Но затем в соседней комнате включается свет,
и его жёлтый луч, пробиваясь под дверь,
ложится на пол моей комнаты позорным пятном,
напоминая, что у меня есть проекция. Что я занимаю место.
Что я — материален и, следовательно, пригоден лишь
для самого примитивного вида контакта —
того, что оставляет на коже следы, а в душе — налёт стыда
за эту вульгарную, животную понятность.
И я снова надеваю эту кожу, как тюремную робу.
И выхожу в мир, зная, что единственная любовь,
на которую я могу рассчитывать,
это любовь патологоанатома — аккуратная, профессиональная,
лишённая всякого желания, кроме желания вскрыть и классифицировать.
И я сам становлюсь таким патологоанатомом для самого себя,
препарируя каждую мысль в надежде найти под ней
хотя бы крупицу того, что можно было бы полюбить.
