Круассаны

Круассаны свежие, чай без сахара,

десять приседаний, бег рысцой;

растирают кожу чем-то знахари,

раздирают душу лентой новостной.

Тело голой дивы вывернуто мукой.

Впрочем все, кто умер, сраму не имут.

Слушатель и зритель с родственною скукой

спать ложатся в вязком как кисель дыму.

Гвозди в уши вбиты, толщиною в палец;

щурятся бессмысленно белые глаза.

Те, кому семнадцать, осваивают танец

тех, кому за сорок с правом на нельзя.

С плеском первобытным лёд об воду бьётся,

маслом заливают пожарные огонь.

Патриарх вселенной шепчет: обойдется…

А на заднем плане мнётся бледный конь.

А до горизонта тянется пустыня,

а за горизонтом вовсе пустота.

Искра как в холодильнике — светится, но стынет,

её уже не трогает дневная суета.

Она уже не верит ни генеральным планам,

ни собственным желаниям вспыхнуть и сгореть,

ни даже растерявшимся приливам океана,

ни вечным директивам немного потерпеть.

Лишь свежесть круассана еще цепляет мягкостью,

лишь бег рысцой откачивает мыслей перебор.

И только с ними все ещё мир вспыхивает благостью,

и смыслом наполняется библейский договор.