Первая Любовь
Вытаптываю имя на снегу;
хочу в любви признаться. Не могу.
Моя любовь, конечно, не секрет,
но слов любви не знаю в девять лет.
Она за шторой на первом этаже.
Ей десять, как бы взрослая уже;
все видит, скоро выйдет погулять,
и мне придется надписи стирать.
Не быстро, чтобы уж наверняка
она прочла и, покраснев слегка,
сказала, может, в двадцать пятый раз:
не надо, пропасть разделяет нас.
Ты еще маленький, а мне уж десять лет.
О чем мне говорить с тобою, шкет?
Но попеняв на малый возраст мой,
и странно нежно мне сказав: плохой
мальчишка, она меня берет
под руку и как взрослого ведет
гулять то в парк, то в черно-белый лес,
и там приходит время для чудес,
когда, забыв о разнице в годах,
мы говорим с восторгом в голосах
о чем угодно, что на детский ум
приходит нам одновременно двум:
про хоббитов, как будто есть они,
про странные болотные огни,
что как апрелем запахнет ветерок,
мы будем собирать березок сок;
про школьные занудные дела,
и как рябина красная кисла;
что у соседа слева от нее
есть карабин или двуствольное ружье.
Поспорим, лучше кто сейчас поет:
наш Лещенко или красавец Готт,
что песня «Клен Шумит» народом создана.
И помечтаем. Как всегда, начнет она.
Она мечтает стать звездой кино,
а я героем спорта. Заодно
героем будущей какой-нибудь войны,
расстрелянный врагами у стены
за то, что я такой весь из себя.
Не надо, скажет. Я люблю тебя.
и в ус уже не дую…
Но почему из милых и невинных детей тоже получаются подлые, жадные, эгоцентричные взрослые люди?
Возможно, человек, как любое изделие, имеет свой срок годности и просто начинает портиться по его истечению?
Но интересная мысль насчёт смутного времени 90-х. Я пытался как-то это сформулировать, что у советского человека не было иммунитета от нигилизма, идейной пустоты или сугубо материальных отношений в обществе.
Насчёт того что определяет можно поспорить, потому что бывают общества и сообщества где сознание (идея) определяет и подчиняет себе бытие, если не целиком, то в значительной степени.
А по хорошему они, наверное, должны быть в каких- то гармоничных отношениях?
Кстати, по поводу идеализации советского прошлого, нет, ни в коем случае — идеальным оно, возможно, как раз и представляется тем, кто был в то время детьми, и то не для всех. Другие, кто выходил из нежного возраста, естественно, уже видели противоречия между декларируемыми идеалами и действительностью. Взрослые и вовсе всё понимали, но любопытно, что особо не старались разуверять нас в том, что нам внушали в школах. Почему? Я не думаю, что от страха. Скорее всего, видели в идеологии как раз таки практическую воспитательную пользу. Но представления о любви для многих, почти до самого конца Союза, оставались идеалистичными, и не обязательно вдохновленными какими-то советскими художественными образами. Моими детскими влюбленностями долгое время оставались героини Дюма (перечитал все собрание сочинений в школьной библиотеке), особенно, конечно, Констанция, после того, как ее сыграла в кино красивейшая на тот момент актриса советского кино Алферова )). Мне и девочки то нравились, похожие на нее.))
Да хотя бы Израиль и США.
Пожалуй, можно сказать, что любое государство. Ведь фундаментом любого государства являются идеи любого толка и направленности.
Кстати, Дюма, Купер и остальная развлекательная, приключенческая литература были частью романтического, героического, идеалистического советского культурного мейнстрима, допущенной, разрешённой и одобренной к потреблению.
То есть Дюма, Сабатини, Стивенсон или Вальтер Скотт были вполне советскими писателями в том смысле, что их представления о справедливости в достаточной мере пересекались с социалистическими представлениями о социальной справедливости и т.д.
Оно действительно было у нас.