двадцать третий регион
Прибрежный попугай с названьем Ара,
сидит и смотрит в телефон у тротуара,
позирует за "стольник" Азнавуру,
выделывая сложную фигуру.
У гребня бьются мокрые матрасы,
вдали буи, как Алькатрас.
Не надо о тюрьме, уж лучше о волне.
Скользят в безмерной тишине
российские дельфины,
задрав плавник, хвосты и спины,
взмывают к Крымскому мосту,
напоминая в воздухе треску.
Безудержно кричат прибою,
зрачок в ультрамарине отражает море,
ракушки эхом повторяют гул,
а за бугром наверно просыпается Стамбул
Лениво турок поправляет свой тюрбан,
обслуживая группу молдаван,
с тоской смотрящих на помытую Россию,
но азиатам поднимают индустрию.
Куда то к белым скалам
стремится мой матрас.
А я смотрю на Крым и думаю о вас ...
Пишу стихи на фоне цитадели,
сверкают камни и ракушки в мели,
и грань запретная мой отделяет рай,
а двадцать третий регион наш Краснодарский край!
сидит и смотрит в телефон у тротуара,
позирует за "стольник" Азнавуру,
выделывая сложную фигуру.
У гребня бьются мокрые матрасы,
вдали буи, как Алькатрас.
Не надо о тюрьме, уж лучше о волне.
Скользят в безмерной тишине
российские дельфины,
задрав плавник, хвосты и спины,
взмывают к Крымскому мосту,
напоминая в воздухе треску.
Безудержно кричат прибою,
зрачок в ультрамарине отражает море,
ракушки эхом повторяют гул,
а за бугром наверно просыпается Стамбул
Лениво турок поправляет свой тюрбан,
обслуживая группу молдаван,
с тоской смотрящих на помытую Россию,
но азиатам поднимают индустрию.
Куда то к белым скалам
стремится мой матрас.
А я смотрю на Крым и думаю о вас ...
Пишу стихи на фоне цитадели,
сверкают камни и ракушки в мели,
и грань запретная мой отделяет рай,
а двадцать третий регион наш Краснодарский край!
