Голосование
Любимый поэт

Кто из классиков Вам больше нравится?

Пушкин
21
Лермонтов
5
Есенин
13
другой
7
Чат


    Филемон и Бавкида

    Сентиментальные рассказы

    Филемон и Бавкида


     

    … О, счастье мое, единственное, снежное, искристое мое счастье, где ты? В каких несбывшихся далях-глубинах рассеялось, затерялось? Да и было ли ты – обжигающее, золотое, из света и страсти сотканное, не привиделось ли?..  Качается в сердце моем печаль по тебе, и поет, поет синяя птица твоя, пугливая, незабвенная, насмешливая. Эх… Бессмертное счастье мое, дом мой, где ты?..

    Вспыхивают, дрожат огоньками  воспоминания. Зеленый ковер, гасящий звуки, красавец-тополь за окном, книги. Некрасивая девочка читает о Марии Кюри. Зачем? Что в имени тебе ее? тебе, заведомо призванной вести жизнь женщины добропорядочного восточного семейства: стряпать, принимать гостей и быть как все.  Но мелькают в смуглых пальцах рассыпанные страницы, оседая на сердце, и учит девочку  великая полька  цельности  и своей дороге.

    «Если тебе дали линованную бумагу – пиши поперек», - прошита душа девочки судьбою наособь, и только ковер – незыблемость дома - гасит неясный ропот. Но уже печально вглядывается мама  в упрямые черты, прозревая особый путь, и тревожно ей за дочку. «Ведь напишет, напишет судьбу свою поперек, хоть сотни линованных бумаг подложи».

    И вот уже нет матери, сверкнула и рассыпалась как искра и стала частью прошлого. И дом перестал быть Домом, стал пристанищем, потом складом пыльных реликвий, неряшливых и сирых. И сотни линованных страниц исписаны поперек,  а счастья нет в моей душе, и нет покоя… И не будет, потому что иду по своей дороге: «ведь я сочинитель, человек, называющий все по имени и отнимающий аромат у живого цветка»!..

    Это не досужий вымысел, не фантазия сердца. О, нет! История эта проста, обыденна и бессмертна, ибо только в повседневности и случаются порой истинные чудеса. Я позволила себе лишь скрыть имена героев, чтобы земная тоска не замела память о них.

    Они выходили из дома всегда вдвоем. Он – высокий, худощавый, серебристо-седой. В неизменном пепельном костюме весной и летом, в сером пальто, побелевшим на швах  – зимой.

    Она – маленькая, худенькая, суетливая. С подстриженными в кружок  густыми седыми волосами и детской челочкой над карими, всегда удивленными глазами. В сером платье-халате летом, черном пальто с порыжевшим воротником – зимой. Кто-то из соседей метко окрестил их Пат и Паташон. Прозвище это, остроумное и жестокое одновременно, пристало к ним навсегда. Впрочем, они вряд ли догадывались о нем, существуя в каком-то своем мире, соприкасавшимся с внешним, но словно стеклянный колокол защищавшим от него.

    Повинуясь даже не женскому, а какому-то кошачьему любопытству, я часто наблюдала за ними, идя на работу по утрам, или  скашивая взгляд  на их маленький деревянный балкон, серый от времени и увитый с одного краю серо-зеленым диким виноградом. В другом углу балкона стоял деревянный шкаф, в котором видно хранили когда-то домашние заготовки, а сейчас - пустые банки. В пору своей молодости шкаф был ярко-голубым,  но сейчас  тоже стал мышиного цвета.  Бакинское солнце, яростное и всепроникающее не меркло, а словно стушевывалось в этой симфонии серого.

    Как-то я осмелилась спросить у свекрови о них:

    - А я знаю?! - пожала плечами она. – Вроде как, она - его вторая жена. Взрослые его дети не приняли ее, посчитали -  матери ихней изменил и перестали с ним знаться. Это ее однокомнатная квартира, она до него замужем не была. Он все детям оставил, переехал к ней. Дети не приезжают. Ну, живут как-то, пенсия, конечно, копеечная, а где раньше работали – не говорят, скрытые больно! (свекровь так и говорила – «скрытые», без «н»). А чего нос задирать-то, - заводилась она,  - все среди людей живем, поговорили бы людски, по-соседски, так нет, все только сами с собой, фанаберничают!. Да и ладно, мне-то что, так уважительные, здороваются, но смешно с них – чистые Пат и Паташон!

    Так шел день за днем, Пат и Паташон продолжали существовать окруженные и защищенные своим колоколом, и веяло от их фигур, так комично смотревшихся рядом какой-то трогательностью и … стойкостью. Эти двое были наособь: они ходили по земле, но будто парили над ней. Он – шагавший широко и  размашисто, она – семенившая рядом были как посланцы другого мира – непонятного, но притягательного, словно звук флейты среди трубного звона.

    Был зимний день, 10 декабря 2002 года. Баку завалило снегом.

    О, это непростые слова для любого бакинца! Они наделены  страшно-волшебной силой! Кто-то боится снега как огня, потому что город не приспособлен к зиме, или, как говорят старожилы «Баку снег не подходит». Это все же летний город. Нам нипочем 50-градусная жара, но +2 для нас – уже трескучий мороз. Особенно при ветре. Он проникает под одежду, он высвистывает, воет, хохочет,  вцепляется ледяными руками в горло, вбивает вашу голову в плечи, и вы бежите, поскальзываясь, падая,   к автобусу, к метро, скорей домой, к горячему супу и чаю! Снегу радуется ребятня. Это их праздник. Их волшебство и  раздолье! Когда еще выпадет возможность наиграться в снежки и слепить снежную бабу!  Снег как счастье, искристое и тающее, но памятное надолго.

    Но этот снежный день был особенным. Уже клонились под белыми шапками верхушки сосен в парках, уже с глухим треском ломались и падали один за другим кипарисы и туи, распространяя холодный смолистый дух, уже скамейки и машины напоминали авангардные скульптуры, а снег все валил и фонари, неизвестно для чего зажженные средь бела дня, казались дымно-призрачными кораблями.

    С работы нас отпустили пораньше. Я вспомнила, что свекровь поручила мне купить продукты в бакалее и на пути домой зашла в магазин. В нем кипела жизнь, и покупатели дружно обсуждали снегопад. Быстро сделав покупки, я вышла.

    Чуть поодаль от  магазина стояла маленькая фигурка в черном пальто с порыжевшим воротником. Паташон!

    Стояла видно не один час, потому что снег полностью покрыл ее голубой с золотой нитью головной платок. В руках она держала что-то.

    Я подошла к ней. Этим «что-то» оказалась нарисованная на обложке 96-листовой тетради картина. Зимний пейзаж с горящими фонарями. Обложка была обрезана очень аккуратно, и служила картине одновременно и рамкой. Акварельные краски были очень свежими, недавно просохшими.

    Я залюбовалась. Красота этого снежного, необычного для Баку дня была передана наивно и нежно. «Как звук флейты среди трубного звона», - подумалось мне.

    - Она стоит два «мамедэмина», - раздался тихий, но ясный голос.

    «Две буханки хлеба» - мгновенно поняла я,  и сердце мое сжалось.

    - Мне очень понравилось, - решительно произнесла я. - В Баку сне бывает редко, я хочу оставить себе на память. Два мамедэмина – слишком мало за такой труд. Я дам ширван.

    Два удивленных карих колодца взглянули на меня.

    - Вам, правда, понравилось? – голос прозвучал еще тише. – Спасибо.

    - Конечно! – Я почти выдернула из ее ручек обложку. Она показалась мне ледяной.

    Паташон не спеша всунула ручки в карманы пальто. Потом добавила совсем тихо:

    - Вы ведь кажется, наша соседка? Не обидитесь, если я попрошу вас об одной вещи?

    - Да, конечно! Надо купить что-нибудь?

    - Нет. Мне так неловко, но, пожалуйста, если можно, пройдите к  выходу метро на другой стороне улицы. Там стоит мой муж. Вы ведь его знаете, высокий такой. Это он нарисовал эту картину. У него в руках точно такая же.  Дайте этот ширван ему и похвалите так же, как хвалили мне. Пожалуйста, если вам не трудно. Только не говорите, что видели меня. А эту оставьте себе просто так. Пожалуйста. Но говорите громче, он плохо слышит.

    Я побежала к противоположному выходу метро. Высокая фигура Пата в сером пальто стояла неподвижно и почти сливалась с молочной мглистостью этого дня. Руки без перчаток сжимали такую же картину на тетрадной обложке.

    - Один мамедэмин, - прошелестел бесцветный, даже какой-то серый голос. Он не узнал меня.

    Я повторила те же слова похвалы и предложила за картину два ширвана!

    - Нет, это очень много, - слабо, но быстро заговорил Пат. – Одного достаточно. Спасибо вам. Я вас  прошу, пожалуйста, там у  другого выхода метро стоит пожилая женщина в черном пальто и голубом платке. У нее в руках точно такая же картина. Отдайте, пожалуйста,  деньги ей и скажите те же слова, что вы мне говорили. Ей будет приятно. Пожалуйста.

    Кивнув, я взяла картину и перебежала улицу. Паташон стояла на прежнем месте, и издалека походила на маленького зверька, припорошенного снегом.

    Насилу удалось запихать ей в карман два ширвана. Больше у меня не было, да и  взяли бы они?..

    - Мне надо еще в аптеку, - пробормотала я. – Всего вам доброго.

    Ни в какую аптеку мне, конечно, не надо было. Но за стеклянной дверью ее я увидела, как дорогу, не спеша, перешел высокий человек в сером. Он подошел к небольшой фигурке в черном пальто с порыжевшим воротником и голубым платком на голове. Она проворно взяла его под руку,  они зашагали к дому и скоро почти растворились в снежном дне. Только платок  все еще выделялся на белом  фоне крохотным голубым пятном, но вскоре и оно исчезло за поворотом.

    Подари мне платок

    Голубой лоскуток

    По краям голубым

    Золотой завиток

    К середине следующего дня распогодилось, снег превратился в грязную кашу, и наша родная серая  бакинская зима вступила в свои права. Картинки я положила в папку и вскоре забыла о них. Жизнь покатилась стремительная, обыденная, рутинная в тесной роевой связи  со всеми проблемами и радостями родственников и знакомых и за всеми этими бесконечными днями рождений, обручениями, свадьбами, родинами-крестинами, болезнями, похоронами, Пат и Паташон совсем отступили в памяти. Не до них было, да и не встречала я их после того дня.

    Увидела я их только в августе следующего года на балконе. Виноградная лоза заплела угол нашей лоджии, и я могла беспрепятственно наблюдать за ними. Они собирались завтракать: на откидном столике были разложены хлеб, масло, сыр и инжирный джем в пиале.

    Пат, по-прежнему серо-стальной с зачесанными назад пепельно-седыми волосами, четкими отточенными движениями нарезал хлеб и принялся намазывать его маслом. Сделав бутерброд, он положил его на тарелку жены и стал сооружать себе такой же. В это время появилась она с небольшим чайником в руках. Налив чаю, она протянула чашку ему и придвинула розетку с джемом. Потом налила себе и села напротив. В неизменном сером платье-халате и голубым с золотой нитью платком на плечах. По утрам в конце августа  уже свежо.

    После завтрака, они так же молча сели рядом и стали смотреть вниз на улицу. Набежал легкий ветер, она поправила ему воротник пиджака и осторожно положила руку на спину. Одновременно то же самое, почти бессознательно, повинуясь одной только давней привычке, или… любви, сделал он: положил руку поверх ее платка, приобняв.

    Не в сундук положу,

    на груди завяжу,

    И что ты подарил 

    Никому не скажу

     

    «Чистые Пат и Паташон!» - подумала я словами  свекрови и усмехнулась.

    «Филемон и Бавкида», - отозвалось во мне тихим голосом флейты среди трубного звона. Символ супружеской любви и верности. Одно сердце на двоих. Неужели наяву бывает так?! Тихое счастье, так вот ты, оказывается, какое?!»

    Ветер стал усиливаться, они ушли с балкона. Зашла в комнату  и я. Становилось зябко и как-то тревожно. Мгновенно и отчетливо промелькнула мысль, что я больше их никогда не увижу, потому что такие моменты не повторяются, и они должны быть неповторимы, что невольная сопричастность чужому трепетному счастью сродни чему-то запретному. Будто сорвала волшебный цветочек аленький и за это непременно придется платить душой, нервами, страстями, слезами. Даже, если сорвала нечаянно.

    Так и случилось. Следующий год разметал нас жестоко, болезненно. Затерялись реликвии. И «Зимний пейзаж с фонарями» упал в небытие. Быстра Гераклитова река – не войдешь в нее дважды. Но, видно прошита жизнь моя судьбой наособь и все равно дышу и пишу поперек линованной бумаги.  И если спросили бы: «А сейчас подсмотрела, наблюдала бы за чужим счастьем трепетным, тихим?». И, сжав сердце, я бы сказала: «Наверно! Ведь только так можно идти по единственнойсвоей, любимой до боли, невыразимо прекрасной  дороге, называемой творчеством. Ведь я сочинитель,  «человек, называющий все по имени,  отнимающий аромат у живого цветка»!

     

    Примечания

    1.     Пат и Паташон - датский дуэт актеров-комиков эпохи немого кино.

    Пат — высокий и худой, задумчивый меланхолик; Паташон — низенький толстяк, подвижный и шустрый.В настоящее время их имена используются как синонимы слов «высокий» и «маленький» — нарицательным именем Пат и Паташон называют двух людей с очень разным телосложением.

    2.     Мамедэмин – бытовавшее в народе название денежной купюры достоинством в одну тысячу манатов до денежной реформы 2006 года. 1 тысяча манатов равнялась нынешним 20 копейкам (буханка хлеба). Купюра называлась так потому, что на ней был изображен МамедЭмин Расулзаде – азербайджанский государственный деятель начала 20-го века.

    3.     Ширван – бытовавшее в народе название денежной купюры, достоинством в 10 тысяч манат до денежной реформы 2006 года. 1 ширван равнялся 10 мамедэминам. В то время за ширван можно было купить килограмм мяса. Купюра называлась так потому, что на ней был изображен архитектурный исторический комплекс – Дворец Ширваншахов.

    4.     В рассказе использована строчка из стихотворения А.Блока «Когда вы стоите на моем пути…»

    5.     Филемон и Бавкида – герои древнегреческого мифа, олицетворение супружеской любви и верности.

            

     

     

    +4
    20:03
    166
    RSS
    Нет комментариев. Ваш будет первым!