Голосование
Любимый поэт

Кто из классиков Вам больше нравится?

Пушкин
21
Лермонтов
5
Есенин
14
другой
7
Чат


    Кода

    Сентиментальные рассказы

    Кода


     

    Август в Алупке был тих и задумчив. Уже краснели листья винограда, и причудливые их тени отражались на выбеленных жарой и временем стенах домов. Уже лазоревые кипарисы казались более сдержанными, и от них тянуло печальной смолистой прохладой. Воздух становился прозрачным и звенящим, а это верная примета осени, еще не наступающей, а словно кошка,  вкрадчиво и мягко крадущейся. Но так же как кошка, всегда верно и незаметно достигающей своей цели.

    МаликА Андреевна медленно перебирала бахрому скатерти. Вся жизнь прошла в этом доме, еще дедовском, потом родительском. Каждая вещь в нем имела свой запах, цвет и даже звучание. Так старое кресло издавало короткий печальный звук, будто вздыхало, а дверка рассохшегося шкафа – длинный и резкий, будто школьный звонок.

    От отца – русского и матери - татарки ей досталось необычное имя и привлекательная внешность. Имя в переводе с арабского означало «Принцесса» и Малика помнила, как отец, подходя к ее детской кроватке, шутливо окликал ее: «Принцесса Андреевна, извольте просыпаться». Лицом Малика Андреевна была похожа на артистку Самойлову, ту юную и трепетную Веронику в бессмертных  летящих «Журавлях».

    Ах, время, время, равнодушное время… Не щадишь ты ни красавицу, ни дурнушку. С одинаковой безжалостностью вычерчиваешь ты скулы, делая их более резкими, с геометрической точностью касаешься щек, и они провисают, утрачивая юношескую припухлость и очарование. С какой дьявольской фантазией рисуешь ты на полотне человеческого лица узор из морщин и горьких складок, истончаешь губы, гасишь глаза. И вот уже ложится на голову первый снег, выбеливая ряд за рядом, и вот уже молодость остается как напоминание несколькими темными волосками на затылке, но вскоре и эти осенние чернотропы укроет зима.

    Дом, был главной любовью Малики Андреевны. Большой, нескладный, бестолково, но крепко сложенный, он был рассчитан на большую семью, на беспрерывный топот босых детских ножек по теплым половицам.  Часть дома выходила на одичавший грушевый сад. По кривым стволам груш бегали веселые ящерки, в глубине листвы виднелись мелкие каменные плоды, но, самое главное, сад надежно защищал от солнца и любопытных глаз. Это радовало.

    Трогательной и наивной мечте деда Малики о большой семье  не суждено было сбыться. Малика Андреевна доживала свой век одна: единственная дочь ее, Раиса, или как называл ее муж – РаисА, вышла замуж и уехала в Ленинград. Семейная жизнь не заладилась, и она осталась одна с маленьким сыном Ленаром на руках. Но к матери не вернулась, осталась в своем далеком холодном городе, где даже глаза у людей напоминают синеватый невский лед. Малика Андреевна была южным человеком, горячее крымское солнце было у ней в крови, и глаза ее были похожи на ягоды винограда «Изабелла» - того самого, из которого делают самое колдовское и нежное вино Крыма, и она не понимала как можно жить без гула Черного моря, без запаха кипарисов и соленой гальки.

    Раиса приезжала редко и с какой-то неохотой. Она стала совсем северным человеком, и на многоцветье  родного города смотрела с легкой снисходительной улыбкой, как смотрит взрослый человек на свою старую детскую игрушку. Несколько теплых, радужных воспоминаний, и вот уже снова игрушка убрана в дальний угол антресолей. Ленар тоже был совсем не южным мальчиком – степенным, ровным, вдумчивым. Улыбка редко появлялась на его узких губах, он смотрел на Малику Андреевну поверх стекол небольших очков и почему-то ей становилось не по себе от этого взгляда. Она понуждала себя любить внука, но с горечью понимала, что не чувствует к нему ничего, кроме привычных «должностных» чувств бабушки. Да и он многого не требовал. Чинно ел, чинно говорил «спасибо» и белые его носочки были всегда идеально чисты. Малика Андреевна вспоминала свое детство, загорелые ноги, исцарапанные тамариском и прибрежными колючками, и ей отчего-то становилось тоскливо.

    Когда дочь с внуком уезжали, она чувствовала легкое облегчение. Привычно чмокала отъезжающих в щеку, впихивала им в руки корзины и свертки с домашними разносолами, фруктами, и прочей снедью, долго махала рукой на перроне, и, … внутренне улыбаясь, возвращалась в свой любимый деревянный дом, с прохладными чисто вымытыми половицами, в милое свое пристанище,  пропахшее солью и сухими травами, винным запахом груш-дичков из сада и еще чем-то неуловимым, от чего вздрагивало и звенело сердце.

    К Малике Андреевне редко приходили гости. Обычно это были две или три приятельницы, две золовки, жившие в Евпатории и после смерти брата нечасто, лишь по большим праздникам наведывавшиеся к его вдове. Да и она не была любительницей кого-то обременять своим присутствием. Ей было хорошо в своем доме, она знала в нем каждую щербинку, каждую смешную отметину на косяке двери, на котором они с мужем отмечали рост Раисы, ежегодно делая новую черточку.

    Впрочем, сегодня к ней должен наведаться старинный приятель – Георгий Валерьевич, или попросту Жоржик, с которым они вместе учились в школе, сидели за одной партой и который был беззаветно влюблен в нее до сих пор.

    «Ромео» - так звали Жоржика в школе; постаревший «Ромео» такое бы прозвище подошло ему сейчас. Иногда Малика Андреевна испытывала легкие угрызения совести: ведь по большому счету это из-за нее Жоржик так и не женился, не обзавелся детьми, и даже не имел мало-мальски стоящего романа на стороне. У него в жизни была одна звезда – его Принцесса Малика и еще большая страсть к музыке. Но и тут судьба насмешливо улыбнулась ему: вместо мужа он стал всего лишь добрым другом любимой женщины, а вместо исполнителя-виртуоза всего лишь настройщиком роялей. Почти рядом, но всегда почти. Вот и сегодня он придет, чтобы настроить старинное пианино, принадлежавшее еще матери Малики, красавице Эсьме, о чьей яркой красоте в Алупке некогда ходили легенды.

    Сама Малика играть не умела. Эсьма, обладавшая небольшим, но глубоким контральто и прекрасно владевшая инструментом, иногда в сердцах кричала на Малику, что, мол, за какие-такие грехи, Бог послал ей дочь, который на ухо наступил не один, а, очевидно, целая толпа медведей, и при этом долго и с удовольствием топталась на этом ухе! Малика была напрочь лишена музыкального слуха. После смерти Эсьмы черную полированную крышку пианино с золочеными шандалами никто не поднимал. Раиса оказалась равнодушной к музыке, но продать или подарить кому-то память о матери у Малики не поднималась рука.

    Так и стояло пианино в углу, тускло мерцая потрескавшимся лаком, и молчать бы ему всегда, если бы Малика изредка, будто стесняясь, не просила бы Жоржика зайти и настроить его. Собственно говоря, не так оно и нуждалось в настройке, но Жоржик, - нынешний Георгий Валерьевич, так чудесно играл на нем. Малика Андреевна усаживалась рядом и обращалась в слух.

    Особенно часто звучал  вальс Шопена №7 до диез минор. Оба любили эту вещь, и лицо Жоржика, - длинное некрасивое лицо с лошадиными зубами, и впалыми, будто изъеденными астмой щеками, становилось одухотворенным. Тонкие пальцы его, пальцы пианиста взлетали над пожелтевшими клавишами и касались их так легко, так бережно, будто ласкали любимую женщину, дотрагивались как до святыни  бархатистого шелка ее кожи. Лоб его бледнел, глаза были полузакрыты, а жиденькие серые волосы казались в эту минуту роскошной шевелюрой Шопена – вечного романтика в музыке, лунного композитора, испепеленного в тридцать девять лет неистовым солнцем Майорки и огненной любовью Жорж Санд.

    Малика Андреевна вздохнула и улыбнулась своим мыслям. На часах было без четверти пять пополудни и длинные тени уже пролегли на полу слева направо. Звонок в дверь. Жоржик.

    - Прости, припозднился, Малика. Работы много. Учебный год начался, все просят настроить инструменты. Здравствуй.

    - Что-то редко ты стал меня навещать, - проворчала Малика больше для виду. – Последний раз в мае был.

    - Ну, так, то-сё, туда-сюда. Сама знаешь.

    - Знаю, - коротко ответила Малика, хотя на самом деле никаких «то-сё» она не знала, а знала, что Жоржик пореже старается бывать у нее, чтобы не бередить душевную рану. Но она не была бы женщиной, если бы не попеняла ему за редкие визиты.- Есть будешь?

    - Нет, что ты! Вот от чаю не откажусь. Продрог что-то. Как Раиса, внук? Звонят, пишут?

    - Нормально, - пожала плечами Малика. – Живы-здоровы. Привет тебе передавала Раиса.

    - Я еще ее маленькой помню, - вздохнул Жоржик. – Веселая была, все спрашивала: «Дядя Шошик, ты пофему к нам едко пйиходиф?! Ты када мне мифку подаиф?»

    - Да ты ей мишек этих надарил  кучу. Вон на антресолях всех размеров и сортов. И пластмассовые и мохнатые, и белые и коричневые. Я ей говорила: «Возьми Ленару», а она «Нет, кто сейчас такими старыми играет, у него лучше есть». Так и лежат.

    - Ну, правильно она говорит, зачем ему старые игрушки. В Ленинграде красивее можно найти. Ладно, пойду работать.

    Он откинул крышку пианино, взял несколько звуков и внимательно вслушивался, как звуки растворялись в тишине дома. Потом открыл верхнюю крышку и стал сосредоточенно всматриваться в бесчисленные бархатные и металлические молоточки и струны. Что-то подтягивал, снова пробовал звук, недовольно покачивал головой, опять всматривался внутрь пианино, и походил при этом на врача-хирурга, который никак не может решить, как сделать надрез. Малика вышла в кухню.

    Прошло еще немного времени, сумеречный свет стал лиловым и зажгли электричество. В его свете даже голоса приобрели другой оттенок. 

    - Ну, кажется, все, - удовлетворенно хмыкнул Жоржик. Сейчас попробуем.

    - Погоди, Жоржик, я все-таки покормлю тебя, - тихо сказала Малика. Она принесла из кухни чугунок с горячей картошкой, свежепросоленые огурцы и половину жареной курицы. От огурцов приятно пахло укропным семенем, от картошки валил душистый пар чеснока и лаврового листа, и у Жоржика на минуту сжалось сердце.

    - Наливки хочешь рюмочку? Черносмородиновой?

    - Что? Да, можно. А ты не сядешь со мной?

    - Я уже ела. Я просто посижу рядом, ты ешь.

    Она сидела напротив, смотрела, как он ест, как смешно и нелепо двигается кадык на его шее, как медленно краснеют уши и в тысячный раз спрашивала себя, могла ли она полюбить его вот такого нелепого, трогательного, верного, беззаветно ей преданного? День изо дня, делить с ним стол, постель, жизнь; засыпать и просыпаться рядом с ним, родить от него детей,  ухаживать за ним, когда он заболеет, провожать его на работу, чинить ему одежду, утешать, когда ему горько. И с тоской понимала, что нет.
    «Почему так? – думала она – ну, почему? Ведь никого нет, кто так бы любил меня, ловил каждое мое слово. Дуры мы все же женщины, нам непременно подавай того, кто нас бы покорял силой и словом, и мы - масло в их руках. А тут… Ведь одного моего слова достаточно, одного ласкового прикосновения к волосам и он был бы счастлив до конца жизни. А я не могу. Почему? Почему?!»

    Малика вспомнила своего мужа. Он был красивым и зеленоглазым, улыбчивым, уверенным  и сильным. И отчаянным бабником. Малика любила его без памяти. Жили они бурно, после жутких скандалов следовали страстные примирения, но муж любил повторять с самодовольной улыбкой вычитанную где-то фразу: «Тот, кто женится по любви, имеет славные ночи и скверные дни». В пятьдесят лет он умер, сраженный инфарктом, умер как птица, тихо, без звука, и на губах его застыла недоуменная улыбка, он и сам не понял, что с ним. Мулла сказал на поминках, что так умирают праведники, и ангелы подхватывают их на свои крылья, перенося в долину, где сходятся все стези. Малика не считала, что муж ее был праведником, но после него жизнь показалась ей пресной и лишенной радости. 

    Жоржик тогда немного воспрял духом. Но и сейчас, спрашивая себя, Малика поняла, что поступила бы точно так же, как тогда, отказав ему.  «Бедный, чуткий Жоржик, - думала Малика, - он ведь избавил меня от необходимости что-то объяснять, он просто посмотрел мне в глаза, и сказал, что опаздывает на работу и что зайдет как-нибудь потом. Господи, ну почему так, почему ты так устроил, чтобы люди мучились на пустом месте, когда все можно сделать удобно, любить того, кто тебя любит, и не любить того, кто тебя не любит? Или так невозможно? Какой  у тебя в том расчет, Господи, чтобы люди мучились и страдали, и как счастье принимали крохи тепла и ласки?»

    - Спасибо, Принцесса Андреевна, - улыбнулся Жоржик – очень вкусно.

    - Погоди, чай принесу, - метнулась Малика в кухню, у меня и конфеты есть шоколадные. Сыграй, пожалуйста, как обычно.

    - Ты знаешь, я недавно песню слышал по радио, французскую, мне она очень понравилась. Называется «Река нашего детства». Послушай, тебе понравится.  А Шопена успею сыграть.

    Жоржик уселся за пианино, пробежался по клавишам и запел негромко. Голос у него был маленький, но чистый и приятный. И слова чужого языка он выговаривал тщательно, как ученик, но так трогательно. Малика слушала, с удивлением и вниманием.

    Я помню дерево,
    Я помню ветер,
    Плеск волн
    О берег океана.
    Я помню город,
    Я помню голос,
    Блестящие на снегу и морозе
    Рождественские огни.

    Я помню мечту,
    Я помню короля,
    Уходящее лето,
    Деревянный дом.
    Я помню небо,
    Я помню воду,
    Кружевное платье,
    Порванное на спине.

    Это не кровь течёт в наших венах,
    Это река нашего детства.
    Это не смерть его причиняет мне боль,
    А то, что я больше не увижу, как мой отец танцует.

    Я помню маяк,
    Я помню знак,
    Вечерний свет,
    Безымянную комнату.
    Я помню любовь,
    Я помню жесты,
    Дорогу в фиакре,
    Аромат духов на моей куртке.

    Я вспоминаю так поздно,
    Я помню так мало.
    Случайные поезда,
    Парочку влюбленных.
    Я помню Лондон,
    Я помню Рим,
    Солнце, которое создает тень,
    Печаль, которая создаёт человека…


    Мелодия была незатейлива, повторялись одни и те же такты, но тем нежнее и пронзительнее звучали слова на чужом языке, тщательно произносимые нелепым, жилистым человеком. И только руки его, с тонкими белыми пальцами, руки виртуоза взлетали над клавишами и рассказывали миру простую и вечную историю о любви и печали, о лепестках памяти, греющих наше сердце,  о жизни, уходящей как песок сквозь пальцы, и о том, что больше никто, никто не придет назад.

    Это не кровь течёт в наших венах,
    Это река нашего детства,
    Это не смерть его причиняет мне боль,
    А то, что я больше не увижу, как мой отец танцует

    Малика плакала, прислонившись к дверному косяку, слезы бороздили и щеки Жоржика, текли из-под его закрытых глаз. Плакали два взрослых немолодых человека, и слезы эти были безнадежны и благодатны одновременно. Прошла жизнь, пролетела, миновала, промелькнула, оставив по себе дуновение счастья, мгновенной радости, как пожелтевшие клавиши пианино Эсьмы, и запах ее духов, зыбких, неверных и вечных. Никогда больше не появится Эсьма в цветастом крепдешиновом платье в проеме двери, никогда больше не услышит Малика глуховатый и милый голос отца, будящий ее по утрам: «Принцесса Андреевна, пора вставать!»

    Никогда больше зеленоглазый красавец муж не обнимет Малику своими крепкими руками и маленькая Раиса не побежит к ней во всю прыть своих  крепеньких ножек. Никогда этого не будет больше. Но есть дом, милый дом, пахнущий травами и солью, и есть Жоржик, верный, любящий Жоржик, в чьей памяти она все еще нежная и трепетная девчонка, похожая на Веронику из бессмертных летящих «Журавлей».

    - Понравилось? – тихо спросил Жоржик. Малика кивнула молча. – Я знал, что тебе понравится.

    - Я, пожалуй, пойду, - сказал он, помолчав. – Поздно уже.

    Малика вышла за ним в прихожую. Смотрела, как надевает он куртку, натягивает на голову видавшую виды кепку, берет в руки потертую папку. Сейчас она закроет за ним дверь, и шаги его погаснут в глубине улицы.

    - Жоржик,- тихо окликнула она его. - Я все хотела тебя спросить. Неужели ты так и не смог найти себе кого-нибудь? Я чувствую себя виноватой.

    - Зачем, моя милая? – мягко сказал он. – Не надо. Каждый выбирает по себе. Ну, кого я мог бы найти кроме своей Принцессы, сама подумай?! А я себя несчастным не считаю. Есть ты, есть этот дом, куда я прихожу иногда, пианино, Шопен, и теперь – река нашего детства. – Он внимательно посмотрел на нее. – Ну, я пойду?

    - Да. До свидания. Заходи, просто так, почаще. Хорошо?

    Малика закрыла за ним дверь и долго вслушивалась, пока шаги не погасли в глубине улицы. Потом подошла к пианино; оно все еще было открыто и золоченые шандалы тускло поблескивали  в полумраке. Малика взяла несколько нот. Они прозвучали нестройно, сиротливо, но вместе с тем чисто, светло  и нежно, как только и может звучать то, что на языке музыки называется «кодой», а на языке людей – концом.

    +2
    20:01
    137
    RSS
    04:33
    +1
    Душевно!!!