Голосование
Любимый поэт

Кто из классиков Вам больше нравится?

Пушкин
20
Лермонтов
5
Есенин
13
другой
7
Чат


    Вагончик тронется

    Сентиментальные рассказы

    Вагончик тронется
      Директор школы подмахнула заявление на отпуск и спросила:
          - Ольга Львовна, вы с театром этим летом куда-либо едете? 
          - Нет, - ответила хрупкая, похожая на выцветшую фарфоровую куклу учительница литературы. И, как бы извиняясь, добавила. - Собственно, ехать-то и некуда. Смотр в Костроме отменили из-за недостаточного финансирования, и в Вологде...
          - Вот и к лучшему! - перебила её начальница. - А что?! Отдохнёте от школьной жизни.
    Директриса встала, давая понять, что разговор окончен. 
          Оля кивнула, а сама подумала: «А если другой жизни нет?!»
         
          Очередную железнодорожную станцию не разбудил даже гудок отправляющегося поезда. 
    Оля оторвала голову от подушки и посмотрела в вагонное окно: кособокая избушка, высвеченная неярким фонарём, навсегда уплывала в прошлое.
          Ольга повернулась лицом к замызганной перегородке. 
    «Всё пройдёт - всё пройдёт - всё пройдёт...» - выводили свою монотонную песню колёса.
         «Жизнь мимо», - прошептала Оля беззвучно, одними губами.
          Какое-то время она еще лежала с открытыми глазами, пытаясь увидеть в отсветах редких фонарей на фанерной перегородке что-то обнадёживающее, добрый знак. Одна жёлтая клякса сменяла другую. В какой-то момент ей даже причудился на стене силуэт мужчины с кудрявым мальчишкой на плечах. Оля торопливо приподнялась на локтях, чтобы рассмотреть картинку... но вагон качнулся, и силуэт, потянувшись к проходу, жёлтым пятном уплыл в прошлое. 
    «Жизнь мимо», - повторила Оля и уткнулась в подушку.
    Подружки повыскакивали замуж и растили малышей. Оля поздравляла их с годовщинами свадеб, именинами, но ходить в гости перестала - смотреть на чужое счастье становилось всё тяжелее.
          Поезд набирал ход. Оля ехала туда, где была когда-то счастлива - в детство и юность.
          «Зря поехала. Всё пустое», - поняла она вдруг отчётливо. 
    От неожиданного прозрения Оля даже села на жесткой вагонной полке.
    «Зачем себя обманываю?! Ни родных, ни друзей. Старый дом, давно забывший лица и голоса обитателей. Даже встречать некому».
          Оле нестерпимо захотелось, чтобы поезд повернул обратно.
          «Раннее отчество и страх, что тебя никто никогда не назовёт Оленькой... Хочется сойти с ума, чтобы не думать больше об этом».

          Близкий рассвет, который нельзя рассмотреть, но можно угадать, принёс облегчение. 
    Душа, устав сопротивляться, поверила заклинанию колёс «всё-прой-дёт, всё-прой-дёт, всё-прой-дёт... » и успокоилась. 
          Ольга любила это время: уже не реальность и еще не сон - лазейка туда, где всё ясно и просто. То, что пряталось за дневной суетой в такие мгновения само приходило правильным решением - выходом из безвыходного.
          Вот и сейчас колокольчики с горшочка свинопаса под перестук колёс заиграли песенку «Ах, мой милый Августин, всё пройдёт, всё». Мир вокруг раскрасился в полутона, точно капли голубой, желтой и красной акварели упали на очень влажный лист и расплылись. Мир засветился, зазвучал по-иному и... 
          ... поезд ни с того ни с сего дёрнулся и стал тормозить.
          Оля вздрогнула. От сна не осталось и следа, лишь в памяти всё ещё звучал голос из акварельного времени подсказок: «Всё пройдет - что останется?! Пора».
         
          - Девушка, вы чего сидите-то?!! Ваш поезд только что ушёл! 
          Прибежавшая из деревянных вокзальных недр кассирша высунула «химическую» голову из единственного окошечка.
          - Я же предупреждала - в любой момент могут зелёный дать! - и она беззлобно ругнулась.
          Потом Оля долго стояла под дождём на пустом перроне. В детстве ей хотелось жить на большой станции, чтобы мимо проносились длинные поезда. Она представляла, как она - повзрослевшая и красивая - машет платком пролетающим окнам вагонов, а оттуда ей отвечают чьи-то руки. Кроме рук в окнах-мечтах ничего не было видно.
          Дождь не утихал. Оля замёрзла и вернулась в здание.
          В ветках акации, за грязным окном пропахшего сыростью вокзальчика, возились воробьи. Лохматый пёс приоткрыл мордой дверь в зал ожидания, но войти не решился и дверь со скрипом закрылась.
    «Может, собаку завести?» - подумала Оля. 
          Уже пришла уборщица в старых калошах. Они были надеты на мохнатые шерстяные носки - точно такие вязала Олина бабушка, сидя зимой у печки-столбянки. «Бабулечка, миленькая, я всё помню», - Оле стало жалко и себя, и бабушку, не дождавшуюся правнуков, и пустой запущенный дом. Вспомнились карты, разложенные веерами на цветастой скатерти.
     «Бабулечка, а короли в твоей колоде оказались ненастоящие. И обещанное счастье где-то заблудилось». 
          Старуха-уборщица принялась возить шваброй. 
          - Чего расселась? Погляди - грязи с тебя натекло! 
          Оля не проявляла к происходящему ни малейшего интереса. «Всё пройдет - что останется?» - вопрос, который не давал ей покоя, был почти материальным. Можно было протянуть руку и потрогать острые концы ножек-стеблей у букв ч, т, н. Можно было...
          - Девушка, здесь находиться нельзя.
          Оля вздрогнула и увидела, что рядом с ее дорожной сумкой и уборщицей стоят кассирша и молодой милиционер - курносый и потому какой-то ненастоящий.
          - Девушка, я вам говорю! 
          Строгие и деланно равнодушные интонации никак не вязалось с его мальчишеской физиономией.
          - Я не девушка. Я Ольга Львовна, - вспомнила Оля о своем небогатом наследстве - отчестве.
          - Да мне хоть тигровна, - съязвил парень и улыбнулся, довольный своей шуткой.- Документики.
          «Смешной, - подумала Оля. - Хорошо, что его «тигровну» мой пятый «А» не слышал. Они бы порезвились от души!»
          Пока Оля доставала паспорт, кассирша успела рассказать недлинную историю её появления на вокзале:
          - Главное, я предупреждала - перегон откроют в любой момент, и поезд ту-ту! А она молчит. На улице под дождем стояла - пошто, спрашивается? Сумку здесь кинула! А ну, кто возьмёт? Лёнька, скажи, я что, должна еще и за сумкой смотреть?
          - Тёть Нин, помолчи. И на работе я тебе не Лёнька, а младший лейтенант Клочков.
          - Слушай, Клочков, - вмешалась в разговор старуха-уборщица. - Ты бы ейну сумку проверил - а что, как бомба?!
          Оле хотелось, чтобы всё быстрее закончилось, и она смогла дальше искать ответ на вопрос «Всё пройдёт - что останется?».
          - Ольга Львовна, вы зачем с поезда сошли? - в голосе лейтенанта прозвучали несвойственные казённому человеку нотки, и Оля невольно прислушалась. Он её жалеет? Что-то явно не милицейское померещилось в его вопросе.
          - Сумку с собой взяли - значит, дальше ехать не собирались? - Клочков посмотрел на Олю.
          «Странно посмотрел, - подумала она. - А он не сердится. Пытается казаться сердитым, но не сердится».
          От мелькнувшей мысли, что она ему нравится, Оля отмахнулась, как от назойливой мухи. Стоявшая рядом старуха-уборщица тоже махнула рукой, хотя никаких мух и в помине не было.
          Оля приготовилась объяснять участливому Клочкову, зачем вышла, но... вдруг поняла, что не знает ответа на его вопрос.
         Лёнька не унимался:
          - Ольга Львовна, вы же куда-то ехали?! А чего не доехали?
          - Меня там никто не ждёт, - сказала Оля и удивилась, что всё так просто.
          Старуха-уборщица захохотала громко и задиристо:
          - А тута тебя ждут! Я с тряпкой жду - грязь за тобой подтереть. И Нинка ждёт - сумку твою посторожить!
          - Баба Дуся, не мешай! - Клочков застыдился словоохотливой помощницы. - Вы, Ольга Львовна, зря с поезда-то сошли. На нашем полустанке он раз в двое суток останавливается - по чётным числам.
          - Ничего, - ответила Оля. - Я подожду. 
          - Совсем непутёвая! - всплеснула руками кассирша. - Ленька, ну?! Что я говорила?
          Оля начала просыпаться от своих мыслей, и, странное дело - ей не было ни страшно, ни грустно:
          - У вас воробьи тут такие драчливые, - сказала Оля. - Место на ветке никак не поделят, - она посмотрела на Лёньку и улыбнулась. - А еще собака интересная заглядывала. С мохнатой мордой.
          - Так это Полкан! - Лёнька засмеялся. - Меня искал - с вечера еще увязался, паразит. 
          Полкан словно услышал, что речь зашла о нём, и опять приоткрыл мордой дверь в зал ожидания.
          - Подслушивал?! - прикрикнул Лёнька. - Я вот тебе!
          Дверь скрипнула и закрылась.
          Оля вдруг поняла, что ей нравятся эти люди. Нравится, как они разговаривают. И носки бабушки-уборщицы нравятся, и желтые, прозрачные от бесконечных завивок кудряшки кассирши, и Ленькины светлые вихры, вылезшие из-под фуражки.
          «Хорошо, что я вышла. Хотела туда, где всё, как в детстве - вот и дали. Вернусь - буду вспоминать. А в пустой дом не поеду».
          Старуха-уборщица села рядом и заглянула Оле в лицо:
          - Улыбается! - удивилась старуха. - От поезда отстала - и улыбается! Моя внучка такая же дура. Только помоложе, да покрасивши. А мозгов столько же. Укатила в город - ни денег, ни адресочка, куда можно приткнуться, - и старуха громко шмыгнула носом, собираясь заплакать.
          - Баба Дуся, не начинай! - взмолился Клочков. - И никакая она не дура! А чего ей тут-то ловить? Я вот не по кой фиг остался. Чего я тут делаю?! 
          - Мои документы проверяете, - ответила Оля и захихикала.
          Клочков удивлённо глянул... но промолчал. Оле показалось, что он покраснел.
          - Да вы не смущайтесь, - сказала Оля и раскатисто рассмеялась.
          - Пройдемте! - чересчур громко и официально скомандовал Клочков.
          - Э-э! Лёнька! - схватила лейтенантика за рукав кассирша. - Ты тут не очень-то командуй! Чего она такого натворила, что ты ее «пройдёмте»?! Ну, вышла случайно раньше своей станции. Ну, посидела на креслах.
          - Напачкала, - вставила старуха. 
          Кассирша цыкнула:
          - Да помолчи ты! Лёнь, ты это... не надо её никуда. Я сейчас сменюсь и домой её заберу. А послезавтра отправлю в лучшем виде.
          Кассирша потянула Олю за рукав легкого плащика, но Лёнька второй рукав и не думал отпускать:
          - Тёть Нин, не лезь, а?! Сам разберусь. Мне еще протокол составлять. Да и пристроить Ольгу Львовну надо, - и он повёл Олю к выходу. 
          - Я те щас покажу, не лезь! Покажу, пристроить! - кассирша поджала губы. - Я сейчас мамке-то твоей позвоню, да расскажу, как ты службу-то несёшь! Недаром сеструха просила присмотреть! Эвон! Видали, что власть-то с людьми делает?!
          Кассирша потянула Олю за рукав. Раздался треск рвущихся ниток.
          - Ой... - вскрикнула старуха-уборщица. - Да ты ж, Нинка, порвала такой красивый плащ! Глянь - шов на плече разъехался.
          Ольга посмотрела на оборку зелёной блузки, выглянувшую через дырку в плаще, и подумала, что зря надела зеленую - в розовой она выглядит моложе.
          «Боже, о чём я думаю?!» - удивилась Оля. «И для кого я хочу выглядеть моложе?»
          - Леонид, а вам сколько лет?
          Все одновременно замолчали.
          Оля повертела головой и поняла - кроме нее всем известно, сколько лет Лёне. Значит, спросила она.
          - Тридцать, - помедлив, ответил Клочков.
          - Врёт! - сказал кассирша. - Тридцать только зимой будет.
          Она стояла у дверей, сложив руки на груди, и была явно обижена.
          - А моему Кольке уже тридцать один. И нос у него не как у этого... - она мотнула головой в сторону племянника. - И волосы чернявые. И тоже не пьёт.
          Лёнька засмущался и, не найдя, что сказать, уткнулся в паспорт, который выучил наизусть.
          До Оли начало доходить, что вокруг её никчёмной по городским меркам персоны начинают закипать нешуточные страсти.
          Ей стало смешно. Надоевший за утро вопрос «Всё пройдёт - что останется?» уменьшился в размерах и стал совсем бледным, словно написан был простым карандашом с маркировкой Т2.
          «У меня настоящее приключение!» - подумала Оля и хихикнула.
          Ленька, поднявший глаза от чистой странички «семейное положение», справился с волнением:
          - А вам идет смеяться, - сказал он как-то по-детски. - Оля, пойдемте к нам. Вы, наверное, проголодались, а мама пироги вчера напекла. 
          За спиной гулко захлопнулась дверь в кассу.
          Оля, прислушиваясь к своим новым ощущениям, смиренно шагнула за Лёнькой, который направился к двери.
          - Куда?! - старуха-уборщица схватила Ольгу за пострадавший рукав, и тот оторвался окончательно.
          Не обращая внимания на попытки Оли пристроить рукав на место, старуха накинулась на Лёньку чуть не с кулаками:
          - Ах ты, пострел! Мало мой Алёха тебя - шмакодявку - лупил! Подрасти еще сначала, городских заезжих девок-то кадрить!
          И старуха, оттеснив Клочкова, принялась подталкивать Олю к двери:
          - Девонька, чего скажу тебе! Мой внучок не чета этим голодранцам! Алёха на ногах-то крепко стоит! Сорок лет парню! Дом свой! Трактор свой! Лесопилку со товарищем держат! Делянку в леспромхозе выкупил - не обойти!
          - Стоять! - заорал Лёнька и закрыл широкой спиной выход из зала. - Ты, баба Дуся, совсем ополоумела! У твоего Лехи Танька Африканова из нового дому не вылезает, а ты раскудахталась!
          - А нам такого добра не нать! Хошь - сам и бери Таньку Африканову! По третьему-то разу в замуж ходить - небось, еще смекалистей да опытней стала.
          Бабка рухнула на деревянное кресло передохнуть. Недобро зыркнув на Лёньку, она дернула Олю за руку, и та плюхнулась рядом.
          - Ты, окаяныш, за моёй внучкой бегал? Бегал. В город за ней ехать собирался? Собирался! Так езжай! Я с тобой еще и гостинец передам. А мне Алёхину судьбу ладить не мешай.
          Оле стало так смешно, что она не сдержалась и прыснула от души.
          Ленька, заразившийся её весельем, хохотал так, что фуражка съехала набекрень, а потом и вовсе свалилась на пол.
          Со швабры, прислонённой к стене, натекла грязная лужа. Бабка Дуся не замечала её - она бормотала что-то про треллёвочник, который вот-вот купит внук, и новый забор из штакетника.
          Когда Оля и Лёнька, проболтавшие, как старинные знакомые, не меньше часа, вышли из зала ожидания - мир был залит жёлтой акварелью. Даже во сне Оля никогда не видела такого яркого цвета. 
          «Так бывает?! - мысленно спрашивала себя Оля. - А я ведь чуть главное слово не прослушала - «пора». Глупый вопрос «что останется?» Жизнь останется - та, в которой будет любовь, семья. Бабушкины карты не соврали. И голос - тот, что сказал «пора» - не обманул. И... Силуэт! Силуэт на вагонной перегородке! Это же его - Лёни! А на плечах? Сын? Мой?»
      Утро продолжало раскрашивать мир в яркие тона, и путейские рабочие, попавшиеся навстречу, жилетами и касками добавили в весёлую палитру утра ярко-оранжевого цвета.
    Путейцы беззлобно перепирались и подтрунивали над молодым чумазым пареньком. 
    - Привет, молодёжь! - поздоровался самый взрослый мужчина и, пожав Лёне руку, спросил. - Твоя?
    Лёнька смутился, но буркнул не без гордости:
    - А чья же?!
    Оля почему-то не обиделась. Вместо этого она по-хулигански отчеканила:
    - Здравствуйте, рабочие! 
    И все засмеялась. 
         Когда Оля и Лёнька уже перешли железнодорожные пути, из вокзальных дверей выбежала тетка Нина.
          - Иди-иди! - закричала она вслед племяннику, что было сил. - Я уже мамке-то назвонила! То-то она тебе покажет и пироги, и невесту городскую и еще много чего!
          Оля с Лёнькой переглянулись и, заливаясь смехом, припустили с насыпи. 
          - А я пироги очень люблю, - на секунду замешкалась Оля. - Только печь не умею.
          - Мама научит. Она у меня хорошая.
    +1
    11:26
    157
    RSS
    Нет комментариев. Ваш будет первым!