Альфа-банк

Из генетической памяти

Из генетической памяти
ИЗ ГЕНЕТИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ
(фрагмент поэмы)
 
От Пулково до Ленинграда —
Всего… километров девять.
Подумаешь, важное дело —
Пятнадцать-двадцать минут!..
Но, лишнего времени ради,
Самые нежные девы,
Врываясь в «Икарус» белый,
Кого угодно сомнут.

И я — помятый немного,
Потверже ноги расставив,
Носом к стеклу придавленный,
Словно чего-то жду —
Гляжу на эту дорогу,
Пытаясь себе представить,
Какой же была тогда она,
В том… сорок третьем году?

Я думаю о родителях,
Марши слыша победные,
О том, как нашли они где-то
Друг друга в блокадную жуть…
И хочется крикнуть водителю:
— Если можно — помедленней!
Ведь я на дорогу эту
Глазами отца гляжу.

Тогда, лейтенантом старшим —
Начхимом стрелковой дивизии,
Стоявшей на этих высотах
С приказом: «Ни шагу назад!» —
Голодный, больной, уставший
(Не от боев — от ревизий),
Командовал он «химротой»
Таких же усталых солдат.

Смотрели бойцы по-доброму,
Когда, ординарцем Петей
Вычищенный старательно,
В затишья между боев,
Возил он на где-то подобранном
Немецком велосипеде
Беременной мною матери
Свой скудный сухой паек

А если начальство — Петя
Безбожно врал, прикрывая:
Мол, что-то соседям показывает…
Просили помочь. Беда!..
Постойте!.. Но как же это?..
Откуда я все это знаю?..
Отец никогда не рассказывал
О том, что было тогда.

Мелькают в глазах, как проблески —
Вглядеться получше надо бы,
Чтобы в мельчайших деталях
Увидеть его маршрут —
Обрывки колючей проволоки…
Траншеи, ежи и надолбы…
Куски искореженной стали,
Торчащие там и тут…

Вот здесь… на развилке, похоже,
Был взрыв — и огненный ветер
Кипящим асфальтовым битумом
Ему обварил лицо,
И он, под обстрелом, лежа
В сыром придорожном кювете,
Латал, осколком пробитое,
Спущенное колесо…

В детстве я ездить учился
На этом коне железном,
Крутил педали под рамой
И, как сумасшедший, гонял…
Если б он сохранился,
Я бы его… над Бездной…
Поставил, как памятник, маме,
Сумевшей родить меня.

Мать, потерявшая близких,
Тогда догорала заживо…
За ней, повзрослевшей рано,
Узнавшей, на ощупь, смерть,
Скромно, почти по-английски,
Но… безнадежно ухаживал
Трогательный и странный
Полковник из службы «Смерш».

Был он сутулым и лысым
(Прежде над ним смеялись,
Теперь — за версту обходили,
Теперь — сторонились, дрожа)…
Стрелял из ТТ по крысам
(Мать их очень боялась),
По крысам, что расплодились,
Шныряя по всем этажам…

Где-то что-то расследовал,
Мрачный ходил и жуткий…
Принес ей — так… между прочим —
Хайяма и Низами
(Библиотека дедова
Сгорела в печке-буржуйке
В страшные дни и ночи
Первой блокадной зимы)…

Пригласил в филармонию…
Чопорный и внимательный,
Вел, королевой, по залу,
Голову чуть склоня…
И я Седьмую симфонию
Слушал ушами матери
Сквозь непрерывные залпы
Заградительного огня.

Вечером после концерта
Вместе они варили
Чуть сладковатый, как с сахаром,
Мутный морковный чай…
Хлеб он принес… и консервы!..
И долго они говорили…
И он — неуклюже — старался
Коснуться руки, невзначай…

Может, ей, рядом с полковником,
Выжить было б и легче, —
Не зря же внушают невестам:
Мол, воду не пить с лица… —
Но мать легко и спокойно
Ему отказала в тот вечер.
Мать предпочла неизвестность.
Мать предпочла отца.

Я помню роддом на Кузнечном,
Куда — в машине полковника —
Нас с матерью, к сожалению,
Немного не довезли…
И я родился, конечно,
Но… тяжело и скованно…
Ночью, на заднем сидении,
В метре от пыльной земли.

Потом уж… была палата,
Мамина грудь пустая,
Врач-педиатр бдительный,
Пеленки… но с этого дня
Мне на всю жизнь — неоплатно —
Родными и близкими стали
Полковник с сержантом-водителем,
Сумевшие роды принять.

Роятся картины дробные.
Каждый момент — памятен.
Где был я сейчас?.. — не понял…
Здесь?.. а, может быть, — Там?
А может, все эти подробности —
В моей генетической памяти?.. —
Ведь я так отчетливо помню
То, что не видел сам!..

Отец не дошел до Берлина —
Войну закончил в Карелии:
Стране, позарез, был нужен
Добротный мачтовый лес.
Я помню, как в ночи длинные
Костры до утра горели…
Весенние талые лужи…
Рассветного солнца блеск…

Предсмертные вскрики сосен…
Бревна с метками мелом…
Плоты на воде… куда-то
Несущая их река…
И мощный удар лосося,
Охотящегося за мелочью,
И гул речных перекатов,
Звучащий издалека…

В большом наступлении наших
Отцу не пришлось участвовать —
Вызвали, куда надо,
Выдали… в гриву и в хвост…
И командиром наспех
Сформированной части
Отправили восстанавливать
Заброшенный леспромхоз.

Отцовскому назначению
Мать была очень рада.
Да и гражданской профессии
Ему не пришлось менять…
Казалось: прощай мученья! —
Когда он из Ленинграда,
Все «за и против» взвесив,
Вывез мать и меня.

Ах, эта Чудо-Карелия!
Словно за подвиг — премия!..
Как мне рассматривать больно
Семьдесят шесть листов
Маминых акварелей,
Чуть пожелтевших от времени,
Написанных красками школьными
В шесть грязноватых цветов!..

Мать — словно вновь родилась —
Писала, грезя о будущем,
Огненные закаты,
Тайгу в пелене дождей…
В Блокаду писать приходилось
За хлебную карточку служащей
Лишь лозунги да плакаты…
Да лики «великих вождей»…

Отец, в непрерывных заботах,
Оправившись после ранения,
Писарем и «начфином»
Мать оформил, а сам
Мотался по разработкам
С боевым охранением:
Могли постреливать финны,
Слонявшиеся по лесам.

Я рос молчаливым и тихим,
Ходить научился поздно,
Как будто, подолгу болея,
Что-то в себе защемил,
Зато очень быстро и лихо
На четвереньках ползал,
Стараясь, как можно скорее,
Познать окружающий мир:

Словно играя в прятки,
Выползу — и, что есть силы,
Пытаюсь удрать подальше
На шатких ножонках босых…
И из палатки в палатку
Меня, украдкой, носили,
По семьям изголодавшиеся,
Тоскующие бойцы.

Я помню их всех, поверьте! —
И ординарца Петю —
Мою любимую няньку,
С самого первого дня…
И лучшего дядьку на свете —
Весельчака Альметьева:
Он выстругал мне Ваньку-встаньку,
Ложку, юлу и коня…

И старшину Щаслывого…
А если точнее — помню
Его колючие, рыжие,
Прокуренные усы…
И что у него — молчаливого,
Грустного и спокойного —
На Украине выжженной
Остался такой же сын…

Я вспоминаю снова
То ощущение счастья,
Когда моя мать однажды
Искала меня полдня,
А я в солдатской столовой
Сидел на столе дощатом,
Солдаты чинно и важно
Сидели вокруг меня;

Я в пальцах не мог удержать еще
Большую солдатскую ложку,
И кашу, ручонкой неловкой
Зачерпывая из котелка,
Ел сам, и кормил окружающих —
По очереди, с ладошки —
Размазывая перловку
По их загорелым щекам.

От этой идиллии нашей
В ужас пришла «мамаша»:
Слезы — вот-вот брызнут…
Боже!.. что было с ней!…
А я помню вкус этой каши,
Дымом костра пропахшей —
Мне кажется, я в своей жизни
Не ел ничего вкусней.

Я еду сегодня, впервые, —
В день радостный и печальный —
На ежегодную встречу
Выживших в той войне:
Быть может, еще живые
Друзья и однополчане
Отца, ушедшего в Вечность,
Узнают его во мне.


Из книги «Восьмой десяток».

Навигация:
+7
111
22:42
thumbsup
Я читаю, читаю… и сердце
Будто кто-то рукою сжал.
Я читаю… и будто бы вижу
Пред собою того малыша.
Я читаю и вижу… а слёзы
Из глаз катятся сами собой…
Жизни долгой, дитя из блокады,
Охраняемое судьбой!
22:42
Сильно написано!
14:30 (отредактировано)
Я сейчас многим покажусь жутким занудой, но ничего не могу с собой поделать, люблю точность… Если это произведение автобиографичное, то родиться в блокадном Ленинграде, герой произведения, он же автор, никак не мог (о чём он, кстати, пишет на своей странице). Насколько я знаю, блокада Ленинграда, была снята в январе 1944-го года, автор родился 23 июля 1944-го… И если без лукавства, нужно бы писать — зачат в блокадном Ленинграде… А в этом произведении, всё говорит о том, что автор и родился в том же, 1943-ем… Владимир, если решитесь ответить, просьба — без обид и раздражения.
Ну, какие могут быть обиды?.. Всё очень просто.
Официально – блокада была снята 27 января 1944 года после проведения Ленинградско-Новгородской операции, когда противник был отброшен на Волховско-Мгинском направлении из района Мга – Тосно. Было всеобщее ликование, победные реляции и даже салют. (Мы и до сих пор любим громогласно, на весь мир заявлять о своих победах). Потом уже было южное контрнаступление. В день моего рождения (23 июля) был взят Псков. И снова был салют.
Неофициально – а именно так считали и считают большинство ленинградцев, переживших блокаду, в том числе и мои покойные родители – только после разгрома финской армии на северных подступах к Ленинграду на Карельском перешейке и в Южной Карелии. Вот тогда-то – уже осенью было, наконец, организовано более или менее сносное продуктовое снабжение. То есть, для нас – ленинградцев день окончания блокады и битвы за Ленинград – 9 августа 1944 года.
Это, так сказать, конкретный ответ на конкретный вопрос. Ну, а попутно скажу, что этот отрывок, как и вся поэма отнюдь не официальная автобиография, а художественное произведение. Не зря же она называется «Из ГЕНЕТИЧЕСКОЙ памяти».
И, наконец, если уж быть совсем точным, 7-я симфония Шостаковича была исполнена в Ленинграде 9-го августа 1942 года, то есть, хотя моя мать и смогла побывать на этом концерте, меня, в то время, еще даже в проекте не было.
Ну, и если кому-нибудь захочется покопаться в моей биографии – вот ссылочка на интервью, которое я лет десять назад давал Александру Махневу на сайте Литпричал.
www.litprichal.ru/work/74013/
22:24 (отредактировано)
Благодарю за довольно таки развёрнутый ответ, Владимир. В познавательном плане, он был для меня очень полезен. Прошу прощения, за некоторую бестактность.
Да не за что. И извиняться ни к чему. Я и сам человек весьма занудливый.))